Шатун

Глава восьмая СОЛНЦЕ — НА ЛЕТО, ЗИМА — НА МОРОЗ

Как-то ночью Тимоху разбудил шорох на чердаке.

— Верно, мыши скребутся,— спросонья пробормотал он.— Много их у нас развелось. Тоже к теплу тянутся да корм себе ищут. Им тоже в лесу никто ничего не припас.

Мышей и правда в избушке развелось много. Днем на глазах по полу шмыгали. Серко за ними охотился, да разве мышь поймаешь? Юркнет под бревно, и не схватишь. А кошки нет, и взять ее негде. Осмелели мыши, под углами скребутся, пищат. Ночью по хозяину бегают. На чердаке медвежье мясо кругом обгрызли.

Шорох на чердаке усилился. Послышался скрежет когтей, а потом кто-то будто в ладоши захлопал.

«Нет, не мыши это,— подумал Тимоха,— мышь так не может. И прошлой ночью тоже вроде чудилось».

Тимоха сел на нарах. Взял из угла нащепанную лучину. Зажег от горячих углей, воткнул в щель бревна. Огонек лучины тускло осветил прокопченные дымом стены и потолок, маленькое окошечко, заделанное куском льда.

Сверху снова донеслись скрежет и хлопанье.

— Свят, свят, свят...— перекрестился Тимоха.— Сгинь, нечистая сила!

Он вытащил из щели горящую лучину, вышел за дверь. На чердаке, под крышей, промелькнуло что-то белое, большое и вмиг исчезло.

— Сохрани господь и помилуй,— опять перекрестился Тимоха.

Вместе с Серком он трижды обошел избушку, окрестил ее со всех сторон горящей лучиной, вернулся в избу, но до рассвета так больше и не заснул. Сидел на нарах, думал о том, что кто-то, незваный, непрошеный, стал приходить к нему по ночам, вспоминал тот страшный сон и гадал, как избавиться от нечистой силы.

«Нет у меня иконы,— решил он наконец,— вот нечисть и одолевает. Пойду-ка в лес нынче, поищу божье дерево, вырублю чурку и сделаю икону. Вот тут в углу божницу сколочу, все ладно и станет».

...Утро выдалось морозное. Но когда солнце поднялось над лесом, чуть потеплело. Тимоха деревянной лопатой очистил крылечко от снега, подмел березовым веником. Подвязал лямпы, посмотрел на чистое, безоблачное небо и повеселел :

— Ты глянь-ка, Серко, как солнышко светит и пригревает. Ровно по-весеннему. В эту-то пору, мама сказывала, солнце на лето поворачивает, а зима — на мороз. Каждый день теперь прибывать будут дни. Маленечко, на воробьиный шаг, а все прибудет. А уж морозы пойдут теперь самые лютые. Ну, да нам-то морозы теперь нипочем!

В лесу было тихо. Казалось, что все живое затаилось, скованное холодом. Только дятел где-то на сушняке робко и редко, не так, как летом, стучал своим клювом. Шарканье лямп по снегу далеко разносилось по лесу. Остановится Тимоха на минуту, чтобы оглядеться, и даже дыхание свое слышит, и как сердце бьется, тоже слышит. Тишина. Только ветерок чуть шумит хвоей, бродит не спеша по верхушкам деревьев. Пробежит, качнет ветви, пухлые снежные комья на них сверкнут тысячами огней. Иной не удержится, сорвется, покатится вниз по веткам, зацепит другие, и дерево вмиг одевается густым облаком белой сверкающей пыли.

В тайге зимой все подвластно холоду. И люди, и деревья, и зверь, и птица — все прячутся, кто как умеет. Белка и заяц — те новые шубы надевают каждую зиму. Куропатки и рябчики в снег зарываются от мороза, медведь — в берлогу, мышь — в нору.

Один только ручей в овраге будто и не чует холода. Кругом сугробы, мороз трещит, речка и та замерзла, а ручеек не стынет и под лед не прячется. Бормочет себе, будто за лето не наговорился с кем-то. Голый, черный, как летом. Над водой клубится жидкий парок, будто не вода течет, а кипяток. И петляет, петляет, как заячий след. Летом и не увидишь его — прячется в траве да в кустарниках, а сейчас весь на виду как на ладони.

Рядом с ручьем большие следы, точно стадо коров прошло на водопой. Лоси тут шли. И не раз, видно. След и свежий, и старый — вперемешку.

— И чего они всё по оврагу бродят? — вслух раздумывал Тимоха.— Если воду пить, так тут бы и пили, а то идут куда-то, точно гонит их кто. А дай-ка и мы, Серко, по следу пройдем, посмотрим, что их там манит.

...Чем ближе к истоку, тем круче становились склоны оврага. Снег на них не держался, срывался вниз. Они, как темные стены, сходились всё уже и уже. Вот и ручей кончился, и овраг кончился. Из-под крутого берега, из-под лохматых корней бежал тоненький родничок. А след лосиный шел дальше. Вот он свернул в сторону. Тут лоси, скользя и срываясь, лезли на крутой голый берег. И тут столько было следов, что сразу стало понятно, что не раз топтались здесь лоси на одном месте. Разглядывая следы, Тимоха вдруг понял, что влекло сюда лосиное стадо. Земля тут была не черная и не бурая, а светло-серая, каменистая, как лед, и повсюду на этой земле частыми бороздками, точно резцом прорезанные, виднелись следы лосиных зубов. Вот оно что!

И, видно, сладкой была тут земля. Вон как старались лоси: и на колени становились, и срывались, и снова лезли по круче...

Полез и Тимоха по следу. Ухватился рукой за торчащие из земли плети корней, тоже, как лось, встал на колени, дотянулся, прильнул лицом к холодной шершавой земле, погрыз зубами, почмокал губами. И тут расплылось в улыбке Тимохино лицо, повеселели глаза...

— Соль! — крикнул он.— Соль, Серко, иди-ка сюда! Соль мы с тобой нашли. Клад нашли! Вот так.

Серко прибежал на зов. И он тоже грыз и лизал соленую землю. Видно, тоже по соленому соскучился. А Тимоха уже топором вырубил кусок соленой земли, отряхнул, огладил руками и сунул за пазуху.

— Это с собой возьмем, есть будем. А не хватит, еще придем. Теперь мы, Серко, дорогу знаем. Тут всем хватит, не бойся. А с солью и рыбка лучше пойдет, и мясо вкуснее будет. А теперь еще божье дерево поищем. Пойдем, Серко.

Они вылезли из оврага, пошли дальше в лес. Тимоха облюбовал толстую, низкорослую сосну с кроной, похожей на стариковский колпак, постучал обухом по стволу, прислушался.

— Ишь какая, как камень. Знать, и есть самая божья,— сказал он, поплевал на руки, перекрестился и принялся рубить.

Когда сосна упала, он отрубил короткую, не больше аршина, чурку, вытесал клин, расколол чурку пополам, взвалил половину на плечо и зашагал к дому.

В тот вечер домой он пришел довольный, как с удачной охоты: за пазухой лежал драгоценный кусок солончака, а на плече божье дерево для иконы. Но когда уже считанные шаги остались до крыльца, Тимоха вздрогнул от неожиданности. Где-то над головой он услышал глухой громкий крик:

«Гу-ху-ху-хуу!»

«Филин где-то»,— догадался Тимоха и передразнил:

— Гу-ху-ху-хуу!

Глухой крик повторился, как эхо: филин ответил Тимохе. Птица сидела на крыше избушки и во все глаза смотрела на Тимоху и на Серко.

— Вон гость какой к нам пожаловал,—сказал Тимоха.— Ты не тронь его, Серко, не пугай. Пусть мышей ловит. Ты смотри какой пучеглазый! А когти-то как у медведя. Недаром он зайцев одолевает... А ты с ним дружи. А то и тебе в морду вцепится, рад не будешь.

Но Серко, похоже, и не собирался ссориться с филином. Он с любопытством смотрел на странную птицу, дружелюбно помахивая хвостом. И филин не собирался ссориться. Он сидел на крыше, спокойно поводя большой круглой головой, украшенной огромными оранжевыми глазами и черными хохолками ушей.

— Вот он, леший-то наш,— догадался Тимоха.— Это он нас, Серко, по ночам пугал. Теперь знать будем. А икону все равно сделаем. Без бога никто не живет...

Дома он отколол от чурки толстую доску, с двух сторон гладко обтесал ее топором, поднял с пола потухший уголек, начертил на доске женское лицо и принялся ножом отделывать икону.

— Пусть на маму мою будет похожа. Добрая она, как богородица. Вот и буду им двоим молиться...

К вечеру Тимоха вскипятил в котелке воду, бросил туда раздробленный кусок солончака. Когда вода выкипела, на дне и на краях котелка толстым слоем запекся белый налет. Тимоха соскреб жесткий порошок, бросил щепотку в рот, пососал, как конфетку, и проговорил обрадованно:

— Соль, Серко. Настоящая соль! Давай-ка сейчас ужин себе сварим... с солью.

Он высыпал соль из котелка на конец нар, достал с чердака кусок медвежьего мяса, мелко изрубил его топором, бросил в котелок, поставил на огонь и тут же посолил варево.

Пока на огне бормотал котелок, Тимоха доделал икону. Потом в правом углу избушки приделал маленькую полочку — божницу, поставил на нее икону.