Шатун

Глава шестая «ЗАКОН — ТАЙГА, ЧЕРПАК — МЕРА»

Через два дня после возвращения Максимки, как раз после полудня, из леса показался обоз из четырех подвод. Ребятишки первыми узнали эту новость и помчались по деревне, весело крича возле каждого дома:

— Приказчик приехал, обоз приехал. Обоз!..

Лошади остановились у крыльца десятского. Кондрат, выставив из-за пазухи бляху, суетливо выбежал навстречу приезжим, приветливо поклонился каждому из гостей и сказал:

— Добро пожаловать, гости дорогие, милости просим, кормильцы наши! Просим милости...

С передних саней ловко соскочил высокого роста худощавый мужчина. Был он без бороды, только маленькие усики чернели над верхней губой, будто кто нечаянно провел у него под носом головешкой. На нем был овчинный полушубок, пышная беличья шапка. На маленькой голове она казалась слишком большой, как на огородном пугале. Обут был приезжий в новые белые валенки с замысловатыми красными узорами. Он размашисто подошел к Кондрату, подал ему руку:

— Как живешь, как здоров, старина?

— Да живем, на бога не сетуем,— неопределенно ответил Кондрат, слабо пожимая и чуть-чуть раскачивая руку приезжего.— Вашими молитвами живы, Силантий Никифорович. День и ночь вас ждем да вспоминаем. Милости просим...

— Знаю, что ждете,— уверенно сказал приказчик. Задрав кверху узкий подбородок, он глянул в хмурое небо, хлопнул нагайкой по голенищу, повернулся и крикнул: — Мужики, коней распрягать!

Кругом толпились ребятишки, с восхищением разглядывая коней в непривычно красивых сбруях и людей в необычных одеждах.

— Люблю детишек,— сказал Силантий Никифорович.— Своих нет, так чужих люблю.— Он достал из кармана сушеный белый крендель, разломил его на мелкие части и бросил на снег под ноги ребятам.— Ешьте да вспоминайте дядю Силантия!

Ребята чуть не в драку кинулись собирать обломки лакомства и тут же бросились врассыпную, чтобы дома похвастать полученными гостинцами и дать матерям попробовать сладкого кренделя.

— А добро ваше, Силантий Никифорович, в амбар, вот сюда, занесите.— Кондрат гостеприимно показывал руками.— Я сейчас вмиг открою. Тут уж не пропадет. Замок у меня крепкий. Второго такого во всей деревне нет.— Он глянул на окно своего дома, увидел в нем жену и крикнул: — Домна, ключ от амбара неси, поскорее!

Кондрат открыл большой амбар. Приказчик распорядился, чтобы заносили туда товары.

— Все будет цело, Силантий Никифорович,— потирая руки и не отставая от приказчика ни на шаг, уверял Кондрат.— Ни единой крошки никто не тронет. А ключ я рядом с бляхой повешу.

— Не первый год тебя знаю, старина! — весело сказал приказчик.— Мужик ты честный. Чужое не тронешь, а ключ-то от амбара мне отдай.

— Вам, вам, я и говорю, Силантий Никифорович,— заторопился Кондрат.— Зачем он мне теперь-то? Добро ваше, и ключ у хозяина должен находиться. В ваших, значит, руках. Я и говорю... А сено лошадям пусть из сарая вынесут. Для ваших лошадок заготовил, душистое, свежее...

— Добро, добро, старина,— поддакивал приказчик, прохаживаясь от дома до амбара и внимательно глядя за работой мужиков.— В долгу перед тобой не останусь, уважу. Закон — тайга, черпак — мера... Уж меня-то ты знаешь. Не впервой к тебе прикатил.

— Добрые люди до гроба не забываются,— угодливо бормотал Кондрат.— Вас, Силантий Никифорович, каждый наш мужик добрым словом всегда поминает. И бабы не хулят. Ждем вас каждый год, как праздничка...

Приказчик купца Зарымова каждую осень, как только устанавливались зимние дороги, объезжал с обозом таежные деревни, собирал у мужиков пушнину, а им взамен оставлял разные товары. В Налимашоре приказчик всегда останавливался у десятского. И каждый раз, когда появлялся обоз, вся жизнь в Налимашоре сбивалась с обычной колеи и, пока стоял приказчик в деревне, никому не было покоя. Мужики ходили из дома в дом, готовили пушнину для обмена, спорили, рассуждали о ценах. Ребятишки радовались кренделям и конфетам, которые в эту пору иногда доставались им, бабы заглядывали к соседкам в окна, подолгу шептались, делясь мечтами о будущих обновках. Но мечты мечтами, а когда начинался самый торг, почему-то так выходило, что, как ни клади, на желанные обновки все равно не хватало. И забирали у приказчика больше соль, муку да дешевые ситцы, а мужики, те припасы для охоты — больше порох да дробь.

Авдотья Евдокимовна, услышав крики ребят на улице, глянула в окошко, увидела у соседнего дома чужих лошадей, сани, приезжих людей. Она обрадовалась и, довольная, сообщила мужу:

— Заявились! Глянь-ка, Ерема, Пестерин с обозом приехал.

Еремей тоже посмотрел в окно, махнул рукой и вполголоса проговорил без радости:

— Мало нам, Овдя, нынче радости в этом обозе. Стар я стал в лес-то ходить. Да и зверя нынче нет. Разве овчины возьмет?

Авдотья, не слушая мужа, достала большой цветастый платок, накинула на голову и направилась к двери.

— Куда это ты нарядилась? — спросил Еремей.— Не праздник вроде.

— По воду схожу,— обиделась Авдотья.— А что, смотришь — платок новый одела? А что ему гнить? Не затем покупала, чтобы лежал. Все бабы вон нарядились, а мы хуже других, что ли?

— Ладно,— махнул рукой Еремей,— ступай.

Он глянул вслед жене и неторопливо пошел в чулан еще раз посмотреть овчины.

Авдотья взяла в сенях деревянные ведра, коромысло, но на речку пошла не как всегда — через огород, а улицей, мимо соседнего дома. Тут она свернула к амбару, поставила ведра, сверху положила коромысло и, заглянув в дверь амбара, сказала вежливо:

— Гости дорогие к нам пожаловали... Милости просим, Силантий Никифорович...

Приказчик обернулся на голос, улыбнулся, узнав Авдотью, шоркнул ногайкой по голенищу валенка, поклонился небрежно.

— Пожаловали, Авдотья Евдокимовна, пожаловали. Мимо не проехали, а как же...

Тут Авдотья увидела, что Кондрат смотрит на нее злыми, любопытными глазами, поспешно взяла ведра и плавной походкой направилась к реке.

Пестерин проводил ее глазами, привычным движением громко хлопнул по голенищу и крикнул весело:

— Шевелитесь, мужики, пошевеливайтесь! По чарке получите.

Мужики и без того не зевали. Они распрягли лошадей, завели их под крышу в ограду, привязали к столбам. С сеновала набросали им сена, принесли воды. Товар затащили в амбар, разложили, как сказал приказчик. Он придирчиво осмотрел опустевшие сани — не осталось ли чего, сам закрыл амбар и навесил замок.

— Ну, старина,— обратился он к Кондрату,— скажи мужикам, пусть шкурки несут — добрые да побольше. Никого не обижу, расплачусь сполна. А там и магарыч поставлю. У меня, знаешь, закон — тайга, черпак — мера.

И без того весь Налимашор знал, что начинается торг, но Кондрат послушно обошел все дома и всем напомнил, чтобы несли пушнину. И к вечеру потянулись к дому десятского налимашорцы, кто с чем.

Первыми пришли Еремей с Авдотьей. Они принесли медвежью шкуру, дюжину беличьих шкурок и три овчины. Увидев шкуру, приказчик обрадовался, но не показал вида.

— Чего принес, старина? — небрежно спросил он.— Давай покажи свой товар...

— Так вот, худо нынче с товаром-то,— чуть выпрямившись, виноватым голосом сказал Еремей.— Я-то уж какой охотник, да и молодые обижаются. Не стало зверя совсем. Выбили. А то, может, ушел куда.

— Ну, поглядим,— также равнодушно сказал Пестерин и развернул медвежью шкуру. Он бросил ее на пол, расправил.

Шкура была большая, пушистая и заняла чуть не половину избы десятского. Приказчик опустился на колени и с привычной тщательностью стал ощупывать мех.

— Давно ли убил? — спросил он наконец.

— Так осенью нынче, как холодать стало,— ответил Еремей.— За липняком на овес повадился. Всю полосу измял, тропу вытоптал...

— Ерема там петлю поставил,— вмешалась в разговор Авдотья.— Три дня караулил. На четвертое утро попался, ворюга. Мой-то пришел туда, а он живой, в петле ворочается.— Ободренная вниманием приказчика, Авдотья сделала страшные глаза, подняла руки с растопыренными пальцами и, будто своими глазами видела расправу с медведем, заторопилась: — Злится, разбойник, рычит... Сожрать Ерему хочет. А мой-то с ружьем пришел. Не больно его запугаешь, лесовик он бывалый... Ерема-то как прицелится, да как пальнет, да еще раз как пальнет... Верно я говорю? — обратилась она к Еремею.

Тот промолчал, дав жене возможность продолжить рассказ. Авдотья с благодарностью взглянула на мужа и снова заторопилась:

— Вон куда пули-то попали.— Она опустилась на колени рядом с Пестериным и стала шарить по шкуре, отыскивая пробоины.— Вон куда да еще вон куда, в самое как есть в сердце...

— Так и было? — спросил Пестерин, обернувшись к Еремею.

— Так все и было, Силантий Никифорович,— за Еремея ответил Кондрат.— Вся деревня знает.

— Вставай, Овдя, не ползай! — строго сказал Еремей.

— Двенадцать пудов мясо-то потянуло,— вставая, продолжила свой рассказ Авдотья.— Сама на безмене вешала. Жирный был. Тридцать фунтов сала я из него выбрала. Всем соседям давала, никого не обидела. Оно лечебное, сало-то медвежье.

— Осталось сало-то? — Пестерин повернулся к Еремею.

— А как же! — поспешила с ответом Авдотья.— Оставила. Для вас, Силантий Никифорович, оставила. Знаю, что вы любите.

— Ну ладно,— встав в рост, сказал наконец Пестерин,— медведя твоего беру. Бабе своей возле кровати под ноги постелю. Она давно наказывала... Ну, давай, еще чего у тебя?

— Белка вот да овчинки малость.— Еремей протянул приказчику шкурки.

Пестерин, почти и не взглянув на них, бросил на пол, перебрал каждую руками, прощупал.

— Овчинки возьму,— сказал он,— хороши на них кудряшки. Черненькие... на воротник годятся. А белочка-то у тебя, старина, недоспелая. Рано промышлять пошел. Видишь на животах у них синие пятнышки? Не нужно бы и брать, да из уважения к тебе да к супруге твоей возьму. Последним сортом пойдут.

— Дак поздно нынче белка-то поспела,— словно оправдываясь, возразил Еремей.

— Ну, так то не моя вина,— развел руками Пестерин и спросил: — Какой товар на все это просишь?

— Ситчика бы мне на кофточку,— вмешалась снова Авдотья,— мучицы да соли...

— И припасов,— совсем уже робко добавил Еремей.— Совсем ничего не осталось — ни дроби, ни пороху.

— Дадим и ситчику, и пороху. У Пестерина расчет полный,— хвастливо сказал приказчик.

Он выбрал тюк цветастого ситца, отмерил три аршина, глянул на полную Авдотью, на глаз прикинул, сколько ей пойдет на кофту, прибавил с пол-аршина и с треском оторвал пальцами отрез от куска.

— Лучший ситец! — похвалил он свой товар. — Крепкий, ноский, красивый. Носите на здоровье, Авдотья Евдокимовна! Для вас ничего не пожалею.

— Щедрый вы человек, Силантий Никифорович,— лукаво улыбнулась Авдотья.— Спасибо вам душевное.

Потом Пестерин на безмене свешал два пуда муки, полпуда соли. Доверху насыпал Еремееву пороховницу, плотно сплетенную из бересты в виде бараньего рога, в маленький мешочек отмерил дроби. Из кармана вытащил крендель и одну тонкую длинную конфетку.

— А это в придачу, старина. Для Авдотьи Евдокимовны. Бабы сладкое обожают. А для тебя, старина, иной гостинец....— Он не спеша взял из угла четвертную бутыль, налил в глиняную кружку, поднес Еремею: — Пей на здоровье! Никого не обижу. Закон — тайга, черпак — мера...

Каждый раз, когда Пестерин заходил в амбар, Кондрат суетливо бежал за ним. И сейчас он вертелся тут же, с завистью поглядывая на соседа. Переминаясь с ноги на ногу, он глотал слюни, жалкими глазами смотрел на приказчика и повторял слащавым голосом:

— Добрый вы человек, Силантий Никифорович, добрейший вы человек... Потому вам и почет, и уважение.

Еремей медленно выпил водку, держа ниже кружки морщинистую грязную ладонь, будто поддерживая бороденку, чтобы не отвалилась. Допив, передал кружку хозяину. Языком слизал упавшие на руку капли.

Пестерин налил еще полкружки. Кондрат подошел к нему вплотную, потянулся было за вином, но приказчик подал кружку не ему, а Авдотье.

— Попробуйте, Авдотья Евдокимовна, казенного винца.

— Не бабье это дело-то,— неуверенно возразил Кондрат.— Их вино только портит.

Но Авдотья уже держала кружку в руках.

— Не смею отказаться, Силантий Никифорович,— сказала она, лукаво сверкнув глазами,— за ваше здоровье!

Отпив немного, Авдотья протянула кружку приказчику. Кондрат и на этот раз нацелился было, но Пестерин опрокинул кружку себе в рот и небрежно бросил ее на мешки.

— А за салом медвежьим я сам к вам забегу,— сказал он.

Еремей взвалил на горб мешок с мукой и понес домой. Следом за мужем плавной походкой шла Авдотья, то и дело оглядываясь назад. Кондрат, будто чем-то обиженный, понуро повесив голову, пошел домой вместе с Пестериным.

До вечера шел торг в амбаре. Пестерин придирчиво оценивал шкурки, отмерял ситцы, вешал муку и соль. Каждому охотнику он подносил чарочку. А как же: закон — тайга, черпак — мера. С иным и сам выпивал, и хоть помалу выпивал, а к вечеру чуть захмелел и он.

И когда едва ли не последними зашли в амбар Федот с Максимкой, язык у Пестерина уже маленько заплетался.

— А ты чем порадуешь, старина? — спросил приказчик хмельным голосом.— Зайчишек, может, набил, так я зайцев не беру...

Федот молча вывалил на лавку пушнину из мешка.

— Вот это дело! — вмиг протрезвев, обрадовался Пестерин. Он взял сразу две куньи шкурки, потряс ими у Кондрата под носом и сказал с укором: — А ты, старина, говоришь, зверя нет. Выбили, говоришь. А это что? Выходит, врешь, старина?

— Так, слышь, Максимка-то куда-то далеко лесовать ходил,— оправдываясь, сказал Кондрат и с завистью посмотрел на Максимку: — Ты где это столько куниц-то нащелкал?

— В лесу, Кондрат Антонович, не в огороде,— спокойно ответил Максимка.

— Знаем, что в лесу. В какой стороне-то?

— За речку я ходил. Далеко.

— Знаем, что далеко. Близко-то нет ничего,— недоверчиво произнес Кондрат.— С кем ходил-то?

— Один,— твердо отрезал Федот.— С кем ему идти? Сам уж не маленький. А я вон хвораю, не пошел я...

— Да я ведь, Федот Игнатьевич, почему спрашиваю,— словно извиняясь, сказал Кондрат,— может, случится, когда и мы с тобой сходим.

— А мне дела нет, где да с кем,— нетерпеливо перебил приказчик, ощупывая и разглядывая каждую шкурку.— Мне был бы товар. У меня закон — тайга, черпак — мера. Верно я говорю, молодой?

Максимка не ответил.

«И этот мужиком стал,— подумал Кондрат.— Строгий. Слова зря не скажет. Тоже в отца...»

— А белочка-то у тебя, старина, неважная,— перебирая шкурки, сказал Пестерин,— вон синие пятнышки. Последним сортом пойдет. И куницу первым не могу принять: дробью битые шкурки.

Федот знал, что не было еще случая, чтобы Пестерин принял пушнину первым сортом. Тут и спорить, и возражать было бесполезно. Поэтому ни спорить, ни возражать он не стал, про себя только подумал: «Поглядеть на тебя — человек, а в нутро заглянуть — варнак последний. Нас грабишь, а сам наживаешься...»

— Товар какой будешь брать за пушнину? — Пестерин, хлопнув по голенищу нагайкой, поднял глаза на Федота.— Ситчику, вина?

— Сын вот ружье просит новое.— Федот кивнул в сторону Максимки.— Старое-то бить плохо стало. Не кучно дробь кладет.

— Найду тебе ружье,— сдержанно сказал Пестерин.— Тут старик один прошлой осенью наказывал. А нынче тоже мало добыл пушнины. Не дал я ему ружейко-то. Думал, зря провозил, а оно, гляди-ка, и пригодилось.

Хоть выбора и не было, Федот долго вертел в руках новое курковое ружье. И на руку пробовал, и на приклад. Осмотрел замок, прицелился в окно.

— Бери, старина, не раздумывай! — подгонял Пестерин.— А то и того не получишь. Другому кому отдам. Да на-ка вот для храбрости чарочку... — Он нацедил в кружку вина и подал Федоту.— Не обижу, хорошее ружье. У нас как: закон — тайга, черпак — мера!

— Доброе ружье, отменное, можно сказать,— поддерживал Кондрат, с завистью глядя, как Федот пьет поднесенную чарку.— Это кучно класть будет...

Федот еще повертел ружье в руках, последний раз приложил к плечу и поставил его возле двери:

— Беру.

— Отменное ружье,— опять начал Кондрат, но, увидев, что Пестерин наливает вторую кружку, подошел поближе к приказчику и сунул бляху за пазуху.

Но и эта кружка прошла мимо десятского. Пестерин подал вино Максимке:

— Пей, охотник, да на тот год побольше приноси куниц.

— Рановато бы его горьким-то угощать,— обиженно пробормотал Кондрат, снова выставляя бляху на грудь.

Максимка нерешительно посмотрел на отца и залпом выпил половину кружки. Федот и глазом не повел, будто ничего не видел. Остальные полкружки выпил сам Пестерин и тут же снова наполнил ее.

Кондрат облегченно крякнул. Но ему и тут не повезло: приказчик снова протянул вино Федоту.

— Выпей еще, старина! Не обижу тебя. Муки навешаю, соли, пороху, дроби. Один ты меня нынче порадовал. А так, вижу, нет тут больше товару. Бедно стали жить мужики. У вас нет, и у меня нет. Даром ничего не дам. Назад повезу. У меня закон — тайга, черпак — мера.

Федот молча выпил вторую, поклонился гордым поклоном и, не попрощавшись, пошел к дверям.

Домой Максимка шагал следом за отцом, держа в руке новое ружье. В другой руке он нес мешочек с припасом. Шагал и не думал о том, справедливо ли рассчитался с ним приказчик. Не думал, хватит ли хлеба до нового урожая. Он думал сейчас о Тимохе и о том, как обрадуется брат такому подарку.

Наутро, когда обоз уже собирался в обратный путь, Кондрат пальцем поманил Пестерина в горницу. И хотя никого, кроме жены, не было в доме, Кондрат вытянулся на носках и в самое ухо шепнул ему:

— А у меня для вас, Силантий Никифорович, есть добрый подарочек...— Он хитро прищурил один глаз.— Коли вы нам добро делаете, из беды нас вытаскиваете, с голоду нам подыхать не даете, так и я вам, Силантий Никифорович, доброе хочу сделать.

— Что за подарок? — нетерпеливо спросил Пестерин.

— А про тот подарочек никто не знает и не должен знать...— шептал, помахивая пальцем, Кондрат.— Тайна это большая, и никому я про это не сказывал и не скажу. Для вас берег, Силантий Никифорович...

— Да какой такой подарок, говори уж,— так же нетерпеливо повторил Пестерин.

— Сейчас, подождите малость.

Кондрат боязливо оглянулся, спустился в подполье и скоро вынес оттуда берестяную шкатулку.

— Вот. Поглядите. Золотишко и серебро тут.— Он поставил шкатулку на стол и открыл.

У Пестерина загорелись глаза, жадно засверкали завистливыми искорками. Он зачем-то погладил свои усики, осторожно взял в руку желтую монетку-подвеску, потер ее ладонями и рукавом.

— Золотая,— утвердительно сказал Кондрат.— Мал золотник, да дорог...— Он опять боязливо оглянулся.— А ты, Домна, встань к окну да поглядывай. Не зашел бы кто ненароком...

— Опять ты со своими игрушками,— неодобрительно сказала Домна.— Человеку в дорогу, а ты к нему с пустяком...

— Молчи, Домна, сам знаю,— без злости возразил Кондрат, достал из шкатулки бусы, слегка встряхнул их, боясь, видимо, чтобы они не рассыпались.— Янтари... Драгоценный камень. Вот и берегу для вас, Силантий Никифорович. А вот браслетик серебряный... Ишь как блестит, будто звезда ночная. А вот и еще монетки. Тоже серебро...

— Откуда это у тебя, старина? — сдержанно, но с интересом спросил Пестерин.

— Клад нашел, Силантий Никифорович,— хвастливо ответил Кондрат, любуясь тускло сверкавшим на ладони браслетом.— В лесу... А где, никто не знает и не узнает. Это бог мне дал за труды. А где, никому не скажу, умирать буду — не скажу.

Пестерин перебрал в руках, прощупал все, что было в шкатулке, пытливо глянул на Кондрата:

— Клад, говоришь, нашел, старина?

— Нашел, Силантий Никифорович, нашел. Господь бог послал под старость...

— Слыхал я от умных людей, будто жили тут на ваших местах шаманы. Давным-давно, конечно. Жили — царствовали. Богатыми были. Лечить умели от всякой хвори. Золота да серебра у них много было... Вот, может, ты их клад и нашел?

— Не слыхал я про шаманов, Силантий Никифорович,— испуганно уставился на Пестерина Кондрат.

— На огненных конях будто скакали, зверей копьями убивали, у костров жили...

— Спаси бог меня от шаманов,— перекрестился Кондрат,— не дай господь с ними встретиться...

— Да встретиться где же теперь? Давным-давно это было. А клад-то, похоже, их...

Пестерин полез было в карман за деньгами, но тут взял одну серебряную монету, как иголкой пробитую с краю, и бросил на стол, чтобы послушать звон. Монета звякнула глухо и раскололась пополам.

— Вот видишь, старина,— с укором сказал Пестерин,— какое твое серебро. Так и есть, что это шаманское добро. Хорошее серебро так не расколется. А у меня глаз наметанный. С вами ухо-то надо востро держать. А то как раз и по миру пойдешь.

— Ну зачем эдак-то, Силантий Никифорович? — печально глядя на разбитую монетку, виноватым голосом проговорил Кондрат.

— Сам видишь,— сказал приказчик,— дрянь какая-то, а не серебро... Ну вот что, старина. Золотишко-то я у тебя возьму.— Он отобрал желтые тяжелые монеты и выложил на стол.— Покажу хозяину. Уж он-то в этом деле толк знает. Его не проведешь. Всю жизнь с золотом дело имеет.

Отобранные монеты приказчик завернул в тряпочку и опустил в карман.

— Вот если возьмет Зарымов, тогда на тот год привезу тебе деньгами или товаром, как скажешь. Сполна расплачусь. За мной не пропадет, не обижу. У меня закон — тайга, черпак — мера.

— А теперь бы? — совсем робко спросил Кондрат.

— А теперь тебе кружку вина казенного. Для храбрости,— со смехом сказал Пестерин.— Небось страшно клад-то копать? А на тот год как приеду, то и расплачусь, если хозяину понравится. А не понравится, все в целости обратно доставлю. А бусы эти да железки шаманские — это все не годится. Оставь себе. Пусть в шкатулке лежат. А помрешь, пусть мужики их в гроб с тобой положат... Ну, мне пора.

Он вышел на крыльцо, подошел к саням, нагруженным пушниной, из-под сена вытащил начатую бутыль с водкой, налил в кружку и подал десятскому.

— Господи благослови,— перекрестился Кондрат,— дай вам бог здоровья... Добрый вы человек, Силантий Никифорович. Счастливой вам дороги...

Пестерин снова наполнил кружку, сам выпил, крякнул и спрятал бутыль под сено.

— Ну, будь здоров, старина, не поминай лихом. Жди к осени.— Он хлопнул нагайкой по голенищу, крикнул: — А ну, мужички, трогай! Закон — тайга, черпак — мера,— и привычно вскочил в сани.

Обоз не спеша, со скрипом тронулся с места.

И опять налимашорцы глядели в маленькие мутные окна... Теперь через год будет этот праздник. Да и праздник ли? Кому праздник, а кому огорчение. С каждым годом Пестерин все скупее платил за пушнину, да и пушнины становилось все меньше...

Не поживился на этот раз и Кондрат. Надеялся он на клад, а клад-то мимо проскочил. Он стоял как вкопанный, хмуро глядел вслед уходящему обозу и думал:

«Весна придет, наищу золота побольше. Зарымов-то добрый, сказывают, человек да щедрый. Знает, что к чему. Золото купит. Как золото не купить? А тогда и деньги будут».