Шатун

Глава шестая АВДЕЕВА ХИТРОСТЬ

Вернувшись домой, Тимоха собрал всех соседей, от мала до велика. С обеда и до полуночи он рассказывал о том, что видел и слышал в Богатейском. Слушали его внимательно, мужики удивленно покачивали головами, бабы недоуменно вздыхали. Слушали молча, настороженно, боясь слово проронить. Только Кузьма Ермашев изредка вмешивался в Тимохин рассказ и перебивал нетерпеливо:

— Эх, меня бы лучше с собой-то взял бы! Фомке дома отцу-матери помогать надо. А моя-то Анка и одна бы пожила. Как ты говоришь, так зла у меня хватает на белых да на богачей. Пошел бы их колотить, кабы оружие дали!

На другой день Тимоха роздал покупки, а прошло еще дня три, и все в Горластой утихомирилось, вошло в обычную колею, будто и не было нигде ни войны, ни революции. И о Фомке больше никто не спрашивал — стали привыкать, что нет его в Горластой. Только Фиса не могла привыкнуть к тому, что нет перед глазами сына. Молчаливой стала, невеселой. По утрам и по вечерам, закутавшись в шубу, выходила на взгорок, подолгу стояла, печально глядела на речку, на овраг, словно ждала, что вот-вот выйдет из леса Фомка.

Тимоха успокаивал Фису:

— Не тужи шибко-то, вернется, никуда не денется...

Так и жила Горластая тихой таежной жизнью, отгородившись от мира лесными завалами, оврагами да трясинами.

Совсем по-другому жила Пикановая. Сюда частенько приходили вести и слухи о войне. Шли разговоры, что бои идут уже где-то близко от Богатейского. Вот только о Прове и о Фомке никто ничего не знал. Одно знали — эти двое воюют за большевиков. А где воюют, как воюют, живы ли, когда вернутся — этого никто не знал.

Про Зарымова доходили слухи. Говорили, что, как поставили большевики новую власть в селе, забрал купец золотишко, забрал шкуры, которые подороже, все остальное бросил да и сбежал куда-то.

У купца, конечно, свои заботы, а у мужиков — свои. Сбежал так сбежал. Это его дело, а тут в деревне у каждого своих дел по горло. Один Авдей тревожился за купца. А как узнал, что все дома зарымовские, все магазины с товаром забрала Советская власть, так и совсем загрустил. А тут еще прошли слухи, что не одних купцов — кулаков тоже не жалует Советская власть: лишний хлеб отбирают, посылают в города рабочим, раздают бедноте, кормят кулацким хлебом бойцов Красной Армии.

«Это как же выходит? — думал Авдей.— Я, выходит, старался, копил, а тут придут, отберут и за так отдадут голодранцам? Никому ни зернышка не отдам! Пусть сгниет, пусть сгорит — и то лучше. Семена мои, лошади мои, земля моя, каждый шаг моим пóтом полит, а жрать чужой будет? Нет, не отдам!..»

Так оно все и было — пота немало пролил Авдей, прежде чем накопил свое богатство. В одном только грешил он: про свой пот помнил, а про чужой забывал.

С весны и до поздней осени Авдей вечно был на ногах, вставал до петухов, ложился за полночь — все старался, бегал, суетился, прибыль выбивал из хозяйства. Хозяйство ему отец неплохое оставил: восемь десятин пашни, мерина, кобылу и двух коров. Столько скота и земли не то что в Пикановой, но и в соседних деревнях ни у кого не было. Но Авдею все мало казалось, и он, помня завет отца, всяко старался умножить свое богатство.

Отец, умирая, наказывал сыну: «Держи крепко, вожжи не распускай, копейку береги, а землю — пуще того... Земля нам и хлеб дает, и богатство, и почет...»

Двадцать лет было Авдею, когда отец помирал. А как помер, Авдей взял вожжи крепко и еще двадцать лет копил да наживал. Теперь уже три лошади стало у него и три коровы. И земли вдвое стало. Вся деревня была у него в долгу, а за долги мужики и лес под пашню сводили для Авдея, и пахали, и сеяли, и хлеб убирали. Батрацкий пот превращался в хлеб, хлеб — в деньги, и вся деревня знала: если в чем нужда — беги к Авдею. Он даст, не откажет, ни хлеба, ни денег назад не спросит, а горб на него поломать — это уж придется. А как же без этого? Долг платежом красен...

Так завелось, так и шло из года в год. А тут нá-ка: новая власть и порядки новые...

Долго ломал голову Авдей, все думал, как уберечь добро. Сено, то, что в лесу косили и сушили для него мужики, бывало, все свозил к дому. А в тот год все оставил в лесу. Свои не скажут, а чужие и не найдут.

С хлебом побольше хлопот вышло: половину зерна из амбара своими руками по ночам перетаскал Авдей под овин, сложил в яме, сверху досками прикрыл и землей засыпал. Корову и лошадь увел к родне, в соседнюю деревню. А что с остальным хлебом делать, долго не мог придумать.

Однажды снял большой замок с амбара, взял лопату и стал ворошить зерно в сусеках, чтобы не сгорело. Ворошил и радовался: не хлеб, а золото. Да, неужто отберут это золото да отдадут кому-то?

Встал над сусеком, горстью черпнул зерно, процедил через пальцы, опять зачерпнул и опять процедил. И тут сами собой разбежались мысли, пошли по дворам, по соседям. Тому мешок дал, тому два... Ну да эти-то хорошие люди — отработают. А за Проньку кто отработает? Ушел к большевикам Пронька-то... Знал бы, горсти бы не дал, да теперь уж не воротишь...

«Стой,— подумал вдруг Авдей,— воротить-то не воротишь, а схоронить-то ты же мне, варнак, и поможешь! Снесу к Матрене хлеб да у нее спрячу...»

Авдей сел на край сусека и повеселел, ухмыльнулся даже в редкую бороденку.

«Как же раньше-то я не додумался? — подумал он.— Большевики придут — у своего искать не станут. А наши придут, белые, так тоже к Матрене не пойдут. Вся деревня знает: у них в сусеках одни мыши, да и те голодные...»

К полудню Авдей зашел к Матрене, поставил на западню небольшую котомку, перекрестился на иконы.

«Зачем это он к нам-то? — с опаской подумала Матрена.— Бывало, не хаживал, а тут пришел, да еще с котомкой...»

— День добрый, Герасимовна! — приветливо проговорил Авдей, чуть поклонившись хозяйке.— Как поживаешь, соседушка?

— Какая моя жизнь без мужика-то,— отозвалась Матрена,— тянемся еле-еле...

— Вот я и зашел проведать.— Авдей присел на лавку.— Думаю, может, помощь какая нужна. Соседи ведь. Понимаю, трудно без мужика-то.

«Что ему от нас нужно? — снова с тревогой подумала Матрена.— Как лиса ласкается...»

Глаша оделась, схватила ведра и выбежала на улицу.

— О Прове есть какие вести? — все так же ласково спросил Авдей.

— Как в воду канул. Может, и в живых его нет...

— Все может быть,— грустно согласился Авдей.— Да ведь времена-то какие! Все вверх дном переворачивается. Отцы, деды жили, царя почитали, богу молились. А теперь без царя, без бога. Советскую власть им подавай! А какая она, власть-то, будет? Говорят, отберут всё: и скот, и хлеб, а тогда и живи как хочешь...

Тут Глаша зашла в избу, вылила воду в кадушку. Авдей умолк.

— Мам, я пойду дров наколю,— сказала Глаша и вышла.

— Вон и дровишки самим колоть приходится,— с сочувствием сказал Авдей.— Не бабье это дело, а надо. А я что зашел-то — хлеба тебе принес с полпудика. Знаю, не хватит вам до весны, сам видел, сколько сеяли, а у меня душа болит. Соседи все-таки...

Матрена молчала, утирая глаза передником.

— А ты шибко-то не горюй, Герасимовна. Бог даст, вернется твой Пров. Сказывают, войне-то скоро конец. Побеждают большевики-то.

— За хлеб спасибо, Авдей Гаврилович,— сказала Матрена, надеясь поскорее выпроводить непрошеного гостя.— Живы будем, так летом с Глашкой отработаем.

— Чего там! Я ведь так, по-соседски...— возразил Авдей.— Да вот еще, Герасимовна, дело у меня к тебе есть. Да ты садись, послушай. В ногах-то правды нет. Садись.

— Какое же дело-то?— встревожилась Матрена.

— Да как тебе и сказать-то, не знаю...— шепотом заговорил Авдей.— Садись, говорю, поближе, поговорим.

Матрена вытерла платком глаза, с опаской села рядом с Авдеем.

— А дело-то вот какое, Герасимовна,— продолжал Авдей, придвигаясь поближе к Матрене.— Бои-то, говорят, к нам подходят. Я вот был в Богатейском, там слыхал. Раньше-то белые всё побеждали, а теперь, говорят, красные их гонят. Вот они, белые-то, в леса бегут, спасения ищут. А ну как к нам нагрянут? Все тогда отберут, ничего не оставят. Дело военное. Гол как сокол останешься. А нажитое терять не хочется. Вот я и думаю: не поможешь ли мне, Герасимовна?

— Да чем я тебе помогу, Авдей Гаврилович? — с испугом сказала Матрена.

— Да ты не пугайся, Герасимовна,— ласковым шепотом успокоил Авдей.— Худого тебе не сделаю, ничего такого мне не надо. Хлеб к тебе в овин занесу — только и всего. Придут солдаты, у меня сразу искать станут, а к тебе кто же пойдет? А я плахи положу в овин, сверху хлеб в мешках, а еще сверху соломой накрою. Все сам сделаю, а ты будто и не знаешь ничего.

У Матрены задрожал подбородок. Хотелось ей вытолкать Авдея из дома и вслед швырнуть котомку с зерном, да ведь кто знает, что впереди-то будет?

А Авдей продолжал свое:

— У тебя-то, Герасимовна, кто будет искать? Изба худая, чем только держится. Откуда тут искать? А красные придут, своего не обидят. А я к весне тебе еще пудишко хлеба дам и все долги, какие есть за вами, все прощу...

«Не зря, видно, Пров-то сражается,— подумала Матрена.— Еще где они, а у Авдея поджилки дрожат. Извивается, гадюка. Подожди, то ли будет...» — подумала она. А сказала так:

— Сам знаешь, Авдей Гаврилович. Как хочешь, не мне тебя учить. Твое добро, ты и распоряжайся...

— Знал, соседка, что выручишь. Потому и пришел к тебе,— с благодарностью сказал Авдей.— Ну спасибо, добрая душа! Дай бог тебе здоровья и радости...

Когда Авдей вышел, Глаша тут же вбежала в избу, спросила нетерпеливо:

— Чего он к нам-то, мама? Что ему надо?

Матрена горько расплакалась, головой уткнувшись в грудь дочери.

— Доченька, родная,— причитала она, захлебываясь слезами,— как дальше жить-то станем без тяти? Авдей-то говорил — бои к нам подходят. Сохрани бог и помилуй...

Потом, успокоившись немного, она рассказала, зачем приходил Авдей.

— Ну, а ты чего, мама? — спросила Глаша.

— Ну, а что? Сказала, пусть прячет. Перечить-то станешь, так не сделал бы чего. Мы теперь как сироты, всякий нас обидеть может.

— Вот вернется тятя, тогда, мама, никто нас больше не обидит. Скоро вернется. Подожди тогда! — погрозила она в сторону Авдеевой хаты.— А тятя вернется, скоро вернется, мама!

— Дай-то бы бог, доченька, дай бог...

В тот же день, как стемнело, Авдей привез на лошади плахи, аккуратно сложил их рядом с овином. Потом привез зерно в мешках, сверху и с боков обложил такими же плахами, а на плахи навалил кучу соломы. Все это сделал он один, тайком, темной ночью. А днем, проходя нарочно мимо избы Груничей, глянул с удовлетворением на свою работу и подумал:

«Матрена никому не скажет, баба она пугливая. А так никто и не догадается. Вон как все ладно; лежит воз соломы у Грунича. Дак мало ли на что солома? Кому какое дело!»

— Все сделал, Герасимовна, по-доброму. Никто не увидит. Только мы втроем и знаем: ты, я да Глашка. Ну да она девка толковая, послушная. Ты ей скажи, чтобы молчала. Так, глядишь, и сохранит бог,— сказал Авдей, зайдя снова к Матрене.— Спасибо, соседка. Я пойду теперь...

Матрена ничего не сказала. Промолчала и Глаша, стоявшая у окна.