Шатун

Глава первая БЛИЗОК ЛОКОТЬ, ДА НЕ УКУСИШЬ

На рассвете, когда на темно-голубом небе стали видны верхушки деревьев, тихо скрипнула дверь избушки. Тем самым пояском, на котором когда-то нес мешок, Тимоха привязал Серка к колышку, вбитому в землю, Тюху закрыл в загоне, палкой подпер дверь избушки и пошел прямиком через тайгу на закат. Он шел налегке. Только верный топор, да нож взял с собой, да еще вареной икры, да кусок сухого медвежьего мяса. Это мясо на самый-самый крайний случай хранилось у него на чердаке, и вот теперь пришел, видно, этот случай.

На третий день рано утром Тимоха добрел до знакомых мест. После полудня из-за веток и кустов показались крыши домов. Спрятавшись в густую смородину, он долго смотрел на родную деревню, узнавал каждую крышу, каждый забор, каждое окно.

Без него тут ничего не изменилось. Как было, так и есть. Ни одной новой избы. Зато старые все на месте — и то хорошо.

Вон на самом высоком месте стоит отцовская изба. Похоже, она всех больше в деревне. Ворота огородные, что они с отцом ставили, тоже на месте. И еще двадцать лет простоят. Батя уж если что делает, так на годы... А мама, наверно, хлопочет сейчас по дому. Беспокойная она, заботливая. За день-то и не присядет другой раз. Все бегает, копошится, никогда без работы не бывает. И сейчас небось тесто замесила, хлебы печь будет. Вкусный хлеб у нее получается... Вот бы сейчас домой! И хлеба попробовать, и маму повидать. Тут и ходу всего ничего. Но нет, близок локоть, да не укусишь...

«Тятя, наверно, такой же, как и был. Теперь-то, может, и жалеет меня, как вспомнит, а тогда не пожалел... Максимка, может, женился... Да нет, рано ему, молод...

Фиска? Вот к ней можно. К ней и пришел. Что она теперь делает? Кудель прядет или еще чего? И не знает, что я тут, рядом с ней, за ней пришел... А может, и забыла наш уговор, передумала. Скажет: «Где родилась, там и помирать буду». Нет, знаю, так не скажет...

У Кондрата совсем почернела изба и вроде покосилась. Прыткий он, а хозяйство свое поправить силенок не хватает. И ума маловато у мужика, а гляди-ка, всю почти жизнь царю-батюшке служит.

И у Еремея крыша покосилась, сгорбилась. Вся в хозяина. Обновить-то некому крышу. Хозяин сам, поди, век доживает. Ну да и то говорят: скрипучее дерево дольше держится. А Овдя, та, поди, все молодеет. Ее здоровьем бог не обидел. Ей-то что...»

По деревне ходили люди. Но отсюда, из кустов, не видно было, кто. Далеко. Не узнаешь.

Тимоха вылез из кустов, разулся, вброд перешел речку и спрятался в кустах возле дощатого мосточка, с которого бабы полоскали белье. Отсюда хорошо была видна Фискина изба. Бедная изба. Крыльцо низкое, сараюшки маленького и того нет. А может, и Фисы нет? Мало ли что могло случиться! Может, замуж вышла, не дождалась...

Тимоха глаз не сводил с избы. Ждал. И дождался наконец. Открылась дверь. Кто-то вышел из избы, постоял на крыльце, пошел в огород. Лица Тимоха не видел, но по походке узнал: она, Фиска!

Она сняла с жерди белье, собрала в охапку, понесла в избу. И в это время услышала глухой знакомый крик: «Гу-ху-ху-хуу!»

Встрепенулась испуганно. Огляделась кругом. Прислушалась. С речки снова донесся тот же негромкий, знакомый крик.

— Неужто ты, Тимоша? — шепотом сказала Фиса.— Сохранил тебя господь, ко мне привел. Слава те господи...

Она помедлила немного, потом торопливо бросилась в избу, собрала с лавки первые попавшиеся тряпки. По узкой тропинке бегом побежала к речке, поднялась на мостки, бросила тряпки. Посмотрела кругом... Никого. Ни звука. Только чуть слышно ниже, в броду, бурлит вода, о чем-то шепчется с камушками.

«А может, почудилось?» — подумала Фиса, взяла одну тряпку и принялась полоскать. И только нагнулась над водой — оттуда, из воды, глянуло на нее бородатое лицо с длинными лохматыми волосами. Чужое, страшное лицо, а глаза знакомые, добрые, голубые. И лоб знакомый, Тимохин лоб. А шрам на щеке — незнакомый. Не было у Тимохи шрама...

Фиса замерла от испуга. Но тут лицо в воде расплылось в улыбке и совсем рядом, где-то возле уха, послышался тихий, знакомый голос:

— Это я, Фиса, не пугайся. К тебе пришел... За тобой...

Фиса, страшась чего-то, подняла голову. Выпрямилась, обернулась. И тогда не в воде, а в кустах ивняка увидела то же лицо.

— Это я, Фиса... Я, Тимоха,— спокойно повторил тот же голос.— Не узнаешь?

— Узнала, Тимоша, как не узнать,— дрожащим голосом проговорила Фиса, во все глаза уставившись на Тимоху.— Узнала...

— К тебе пришел, Фиса. К тебе-то можно вечером? Ты одна?

— Одна, одна, заходи. Ждать стану.

— Баньку пожарче натопи. Попариться надо,— торопливо сказал Тимоха.— Я прямо в баню приду. А теперь уходить мне надо. Нельзя мне тут, увидят...

Шурша кустами, он ушел куда-то по берегу. Фиса схватила тряпки и побежала домой.

Вечерело. Вверху в небе было еще светло как днем. Вечернее солнце, спрятавшись за лесом, все еще освещало высокие перистые облачка. Они как огненные перышки плыли где-то в вышине. А внизу, в густом ельнике, уже царила темная ночь.

Тимоха до темноты терпеливо сидел в лесу. И только когда сумерки из леса сплошной черной тенью подползли к деревне и вычернили крыши и стены домов, оглядываясь и прислушиваясь, Тимоха выбрался на опушку.

В темноте тускло светились налимашорские окна. Много ли от лучины света, но и его хватало Тимохе, чтобы знать, где чей дом. Без труда нашел он и окна родной избы и долго смотрел на них, представляя мать, брата и отца, сидящих за ужином. Смотрел он и на огонек Фисиного домика и, хоть и пусто было на улице в этот поздний час, не решался подойти к заветному окну.

Налимашорцы рано ложились спать и свет гасили рано. Тимоха выждал, пока один за другим погасли окна в домах. Потерялось в ночи и Фисино окошко. Видно, и она потушила лучину.

Не раз сердце подсказывало Тимохе: «Пора!» Но рассудок каждый раз удерживал: «Рано. Может, кто-нибудь как раз сейчас перед сном к ней заглянет. А тогда всю деревню поднимут на ноги. И тут уж всему конец...»

Вот выглянула луна из-за леса. Лениво поднялась повыше. Посветлело в деревне. Серебряные дорожки засверкали на реке. Тени домов медвежьими шкурами распластались по улице и огородам.

Фиса сидела у темного окошка — смотрела, ждала Тимоху. Вот черная тень торопливо мелькнула между домами, пересекла дорогу. Фиса прижалась вплотную к окошку, лбом ощутила холод стекла.

«Он? Да нет, зачем он пойдет по дороге!»

И верно: тень пробежала по огороду и подалась к опушке леса. И Фиса догадалась: «Кондрат. Опять куда-то ночью леший понес старика. Не спится ему. Уж который раз в лес по ночам ходит. И чего он там ищет, в лесу? Да кабы и искал, ночью-то что найдёшь? На Тимоху бы не наткнулся, полуночник. Беда будет. Всю деревню поднимет. Второй раз не упустит Тимоху!»

Тимоха украдкой подошел к дому, остановился, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь ни позвать, ни постучать. Но Фиса и так услыхала. Она открыла дверь и тихо сказала:

— Одна я, Тимоша. Не бойся, иди.

Сама зашла вперед гостя, зажгла лучину, воткнула ее в щель возле печки, подальше от окна. Тимоха, как нищий, несмело стоял на пороге.

— Иди, иди, Тимоша, не бойся. Сюда проходи,— позвала Фиса.

Тимоха шагнул к печи, поближе к огню. Фиса бегло оглядела его с ног до головы. На Тимохе были рваные холщовые штаны, грязная, изношенная рубаха и сильно потрепанный пониток.

Тимоха положил руки на плечи Фисе, посмотрел в лицо, чуть освещенное светом лучины, провел ладонью по волосам.

— Ждала?

— Ждала. А как же, велел ведь. Знала, что придешь, раз сказал. Тем только и жила, что ждала...

— Соскучился я по тебе, Фиса...

— И я скучала. Да что же мы так-то стоим? — спохватилась она.— Небось есть хочешь, а я с разговорами... Садись за стол, а наговориться успеем потом.

Она сняла с Тимохи грязный пониток, бросила в угол, взяла гостя за руку и подвела к столу. Он послушно сел на лавку, руки положил на колени.

— А ты все одна, Фиса?

— Одна,— ответила она.— Одна. А с кем же? С тятей да с мамой. Хожу к ним на могилки. Поплачу другой раз, да и все тут. Теперь уж их не вернешь...

Она торопливо накрыла на стол, села рядом с Тимохой.

Он ел жадно, но не спеша.

— И мне маму жалко,— сказал он, утолив первый голод.— Как она, мама-то?

— Тужит она по тебе. Как вспомнит тебя, так и в слезы. Седая вся стала. Думает, что ты в лесу заплутался. А еще тут говорят, будто ты в лесу удавился или в речке утопился. Всякое болтают. Кондрат тогда всю деревню на ноги поставил. Искали тебя в лесу и по речке вниз спускались...

— А тятя как?

— А тятя твой совсем стал молчуном. Говорят, проклял тебя.

— Проклял? Да за что же?! — удивился Тимоха.

— А кто же знает. Должно быть, за то, что не послушался, по-своему решил. Не такой, дескать, чтобы в лесу пропасть. Ну да и Кондрат воду мутит. «Умотал, говорит, варнак, от царевой службы. В тюрьму его, говорит, заточу». В каторгу послать грозится. «Пусть, говорит, только придет, душу из него вытрясу. Захарку, говорит, моего за него взяли...»

— Куда взяли? — удивился Тимоха.

— В солдаты,— равнодушно сказала Фиса.— Как ты ушел, тут вскорости и его взяли. Теперь царю-батюшке служит.

— За меня, выходит, взяли его?

— А хоть бы и так. А тебе что, его жалко?

— Жалко не жалко, а вроде...— начал Тимоха.

— Ну, тогда иди к Кондрату да объявляйся. Вернут Захарку,— жестко перебила Фиса.— А мне не жалко. Хоть бы и за тебя. Не взяли бы его, насильно замуж за него пришлось бы идти. Я бы руки на себя наложила, а ты — «жалко»... Кондрат и сейчас все ко мне ходит. «Я тебе, говорит, за тятю теперь. Ты моя невестушка. Выкуплю Захарку — женой его станешь. Богато жить будешь». А ты — «жалко»... Таких жалеть жалости не хватит. Они-то кого жалеют?

— Да полно, Фиса, я так...— стал оправдываться Тимоха.

— То-то, что так,— все так же жестко сказала Фиса.— Он, жалостливый Кондрат-то, до тебя тут под окнами пробегал. По ночам в лес один ходит. Говорят люди, клад там какой-то выискал. Золото да серебро будто из лесу носит тайком.

— Клад? — Тимоха усмехнулся недоверчиво. — Откуда тут клады?

Фиса сменила догоревшую лучину, снова села рядом с Тимохой.

— А жили здесь люди. Давным-давно. Смелые были да богатые. Золота да серебра у них было видимо-невидимо. Вот они и зарыли клад. А сами ушли куда или вымерли, кто их знает...

— А ты-то откуда знаешь про то?

— Кондрат своей бабе сказывал, а она — мне. Только чтобы никому я об этом. Я на кресте поклялась, да тебе-то, думаю, можно?

— Чепуху несет Кондрат, под старость, видно, из ума стал выживать,— с улыбкой сказал Тимоха и тут же перевел разговор на другое: — Хлеб у тебя, Фиса, хорош. Давно я хлеба не ел, так он мне как пряник.

— А как же без хлеба-то?

— Мясо да рыбу добываю. Ими и кормимся. Избушку себе я срубил.

— Похудел ты, Тимоша,— Фиса рукой провела по его щеке,— измаялся... А шрам-то у тебя откуда? Раньше вроде не было...

— С соседом своим не поладил, с Михаилом Ивановичем. Пришлось силами мериться. Ну да слабоват он оказался малость...

Фиса улыбнулась ласково:

— А ты ешь, Тимоша, ешь.

— Да уж сыт вроде. Давно так не ел. А теперь бы в баньке попариться. Натопила?

— А как же! Велел же. Готова баня, пойдем. Ты парься, а я в предбаннике покараулю. Вдруг да кто зайдет? Штаны вон да рубаху я тебе приготовила. Веник и лучина в бане...

Попарившись всласть, Тимоха лег отдохнуть. Фиса села рядом, рассказывала о соседях. Тимоха слушал позевывая. С устатку клонило его в сон.

— Вот что, Фиса,— сказал он наконец,— теперь я высплюсь, завтра день отдохну у тебя и обратно пойду. Один. Не возьму тебя покуда.

— Как — не возьмешь?— обиженно спросила Фиса.— То жди, а теперь не нужна, что ли, стала?

— Да не то,— успокоил ее Тимоха.— Как — не нужна? Нужна. Только я тебе худого не хочу. Тут ты трудно живешь, а там того труднее. Избушка у меня как конура. Есть другой раз нечего. Ни хлеба нет, ни картошки. Возьму у тебя семян, хлеб посею, огород посажу, а на тот год и тебя приведу. Вот так.

— А мне ничего и не надо, Тимоша. Ты живешь, и я проживу. Буду с тобой, и ладно. Помогать тебе буду. Вместе-то полегче станет. А здесь не останусь я. Кондрат клад добудет, Захарку выкупит, а тогда мне в петлю либо в речку. А третьей и дороги нет...

Тимоха помолчал, подумал.

— А ты и не думай меня оставлять, слышишь! — не унималась Фиса.— С тобой мне нигде не страшно. И ты не бойся. Бойся тут оставлять. Оставишь — не увидишь больше. Чует мое сердце...

— Ну, коли так, тогда вот что,— Тимоха повернулся на бок, привстал на локоть,— пойдем, когда так. Собираться нужно. До света уйдем в лес, чтобы никто не видал.

Фиса зажгла новую лучину. Тимоха встал, обулся. Вместе пошли в чулан. Из сусека выбрали в мешок всю муку.

— Муку заберем,— сказал Тимоха.— Сам понесу. А то до нового урожая без хлеба тебе трудно будет.

Забрали зерно, сколько было. Из подполья набрали картошки, с полатей спустили лук.

— Иголки, нитки, холсты — это все забирай. Там носить нечего. Да льняного семени не забудь. Посеем лен. Если капуста, редька есть — всех семян бери, хоть по щепотке. Да лопату железную не забыть. Нужна будет лопата.

— Возьму, Тимоша, все возьму, ничего не забуду. Донесем только как?

— Донесем. Тут недалеко. Отдыхать будем.

Фиса бегала по избе, торопливо собиралась навсегда уходить из родного дома в глухую тайгу, в убогую хижину, а радовалась так, точно идет она в богатый дворец.

Наконец всё собрали, сложили в два больших мешка. Фиса сделала лямки из кушаков. Перед рассветом Тимоха накинул на плечи лямки, помог Фисе поднять тяжелый мешок. Она окинула избу озабоченным взглядом: все ли взяла, не забыла ли чего? Глянула в угол над столом, перекрестилась :

— Прости мою грешную душу, мать богородица! — сказала она и сняла с божницы самую маленькую иконку.— Ну, пойдем с богом, Тимоша. Пора. А все остальное пусть людям останется.

И, не оглядываясь больше, она потушила лучину.