Шатун

Глава четвертая ЛОЖНАЯ ТРЕВОГА

Кондрат Антонович, часто оглядываясь во все стороны, будто прячась от кого-то, поспешно свернул к дому соседа. Шаркая ногами о ступеньки крыльца, очистил грязь с сапог и почти бегом вбежал в избу.

— Слыхал, Еремей Гаврилович? — не успев закрыть за собой двери, запыхавшись, проговорил он.— Тимоха-то у Федота потерялся. Второй день дома нету.

Еремей, сидя на западне, плел лапоть. Крепко затянул полоску лыка, пристукнул по лаптю толстым концом кочедыка, откинулся назад, чуть повернул голову, глянул на Кондрата исподлобья.

— Как не слыхать, слыхал! Велик ли наш город? Всё на виду, ничего не утаишь. В лес, говорят, пошел, осину для лодки смотреть.

— Осину...— Кондрат смахнул на пол заготовленные лычки, присел на край западни рядом с Еремеем.— Станет он два дня осину в лесу искать? Да тут ее рядом полно. И версты не пройдешь — чистые осинники. Кряжи такие — руками не обхватишь. Вали любую, какую душе угодно. Уж он-то, чай, знает, где что. В лесу вырос...

— А может, за зверем пошел или заблудился,— предположил Еремей.— В лесу-то, сам знаешь, всякое бывает. Тайга-матушка ротозеев не любит.

— Не из тех Тимоха. Рот в лесу разевать не станет.

— В лесу, брат, в оба смотреть нужно. Того и гляди, не туда забредешь. В лесу ушами хлопать некогда...

— Оно так,— перебил Кондрат,— уж коли заблудился или за зверем подался, тут беды нет. Я всю деревню на ноги подниму. Разыщем... Только я о другом думаю, Еремей Гаврилович,— задумчиво прибавил он, помолчав.

— О чем о другом? — сдержанно спросил Еремей.

— А вот о чем я думаю...— Кондрат вытянул шею, приблизил рыжую бороденку к самому носу Еремея, оглянулся воровато, словно на ухо шепнуть собрался что-то.— Я вот о чем думаю: не совсем ли умотал варнак из дому? Узнал о нашем разговоре да и утек. Наслушался Терехи покойного, да чем в рекрутчину — в тайгу, совсем...

— Да нет, совсем не уйдет,— нараспев произнес Еремей.— Тут дело табак...

Авдотья возле печи готовила пойло для коровы. Прислушавшись к разговору мужиков, она с деревянным ведром встала на пороге, подбоченилась и сказала с усмешкой:

— А пошто не уйдет? Тимоха парень шибкий, ни царя, ни бога не боится. Обидели его, на Фиске не дали жениться, и она без него трижды сирота. Взял да ушел. Чего ему?

— Овдя,— строго перебил муж,— ты знай свое бабье дело, добрая, не суйся в наши разговоры. Без тебя разберемся.

— А я что? Мое бабье дело сторона,— покорно согласилась Авдотья и вышла.

— Слыхал? — тряся головой, злым голосом сказал Кондрат.— Вот и я чую неладное. Умотал варнак. А в солдаты все равно сдавать надо кого-то...— Он не досказал, а про себя подумал: «Чего доброго, до Захарки моего доберутся. Кого же больше-то?»

Еремей молча продолжал плести лапоть.

— Ты чего молчишь, Еремей? Что делать-то станем?— злился Кондрат. Он достал табакерку, понюхал.

— Что делать? — спокойно переспросил Еремей.— А что делать? Искать, поди, надо. Человек потерялся, не иголка.

Авдотья тем временем вернулась с пустым ведерком и, проходя мимо стариков, не вытерпела, вставила свое слово:

— Тимоха-то он вон какой, как медведь здоровый. В лесу-то что ему станет? Он там как дома. А свое возьмет, никому не отдаст...

— Овдя... Кому сказано? Не суйся в мужицкие дела.

— А мне что? Я ведь так только. Мое дело сторона.

— С Федотом надо поговорить,— предложил Кондрат.

— Надо,— согласился Еремей.— Без него не решим. Слово у него твердое.

— Сходим?

— Пойдем.— Еремей отложил лапоть в сторону, с трудом выпрямился и встал.

— Только ты, Еремей Гаврилович, не шибко с Федотом-то,— вполголоса предупредил Кондрат.— Мужик-то он...

— А я что, меньше твоего его знаю? — перебил Еремей, оделся и крикнул: — Овдя, я к Федоту подался...

Утреннее солнце только-только выглянуло из-за леса и розовым светом осветило восточные стены домов. Их черные тени лоскутами лежали на широкой улице, с обеих сторон обнесенной изгородями. По обочинам изгородей на поблекшей желтой отаве блестели крупные капли росы. По ней извилистой змейкой ложились следы Кондрата и Еремея. За речкой, над лугами лениво плыл сизый туман. Он плотной завесой закрыл опушку леса, и от этого макушки деревьев казались повисшими в небе.

Еремей шагал широкими шагами. Казалось, что идет он не спеша, а Кондрат частил, чуть не бежал, да и то едва поспевал за соседом.

Федота они застали за столом. Вместе с отцом сидел белокурый Максимка. Лукерья подавала на стол.

— Хлеб-соль, Федот Игнатыч, — дружелюбно произнес Кондрат, встав у порога.

— Хлеб-соль,— в голос ему поддержал Еремей.

— За стол милости просим,— по деревенскому обычаю пригласила Лукерья.

Но мужики, будто и не слыша приглашения, ничего не ответили хозяйке, прошли поближе к окну и уселись на лавку рядом с Федотом.

— По делу мы к тебе, Федот Игнатыч,— после короткого молчания как-то нерешительно начал Кондрат.— Тимофей твой из лесу, слыхать, не вернулся. Вот думаем, все ли там ладно с ним...

Федот, не обращая внимания на соседей, большой деревянной ложкой хлебал горячий суп, громко чмокая губами.

— За зверем, может, подался,— все тем же нерешительным голосом продолжал Кондрат.— А то и ненароком... чего доброго... В лесу-то всякое бывает. Лес большой...

— Выходит, дело табак,— облокотившись на колени руками, под нос себе пробормотал Еремей.— Да как же это так повернулось?

— Щует мое сердце недоброе...— запричитала Лукерья.— Неладно, поди, с моим Тимошей стало. На один день, сказывал, сходит. А вот и ночь прошла, и день опять наступает... Горе-то какое...— Она вытерла слезы передником.— Уж за какие грехи господь бог разгневался? — Она глянула на иконы, перекрестилась.— Прости, мать пресвятая богородица, грехи наши тяжкие...

— Не спеши, Лукоша, слезы-то проливать,— не переставая хлебать суп, буркнул Федот.— Не тот Тимоха, чтобы в беду попасть. Вырос в лесу. Погоди по живому плакать.

— Тятя, а я тебе уже сказывал,— с куском во рту вступил в разговор Максимка.— Вышел я на улицу вчера рано утром. Серко, слышу, визжит, будто кто его обидел. Прыгает на меня, хвостом виляет, просится побегать. Я его отвязал, а он прямо на огород да в речку. Переплыл и не оглянулся даже, в лес подался.

— За Тимохой вдогонку, видать,— догадался Кондрат.— А что, и сейчас нет собаки?

— Нету. Как ушла, так и нету,— опять вставила слово Лукерья.— За Тимошей пошла собака-то. Я всю ночь глаз не сомкнула: все ждала, все за речку глядела...

«Налево подался, варнак. К восходу пошел»,— подумал Кондрат.

— А потом я смотрю,— не унимался Максимка,— лодка Захаркина на той стороне. Вечером тут на огороде лежала...

— Вот-вот,— поддакнул Кондрат,— и я думаю: почему это наша лодка там? Наши-то дома все.

— За речку, видно, пошел, в Большой осинник,— не поднимая головы, задумчиво произнес Еремей.— Места там путаные, враз заблудиться можно.— Он медленно выпрямился, упираясь ладонями в колени.— Я и сам там плутал, в том осиннике. Лыко драть пошел... Давно это было. Надрал да присел отдохнуть на валежине. Здоровая такая валежина, в комеле два аршина. Ну, отдохнул, встал да подался в домашнюю сторону. Шел-шел да гляжу — к той же валежине и вышел. Да так целый день и кружил. Ну, потом догадался: «Отче наш» прочитал, перекрестился и тут как проснулся. К ночи только домой-то пришел. С тех пор не забуду, как леший меня по осиннику водил. Погубить хотел, вражья сила...

Федот с плохо скрытым презрением посмотрел на Кондрата, отставил миску с супом, отложил хлеб.

— Попить, Лукоша,— сказал он спокойно.

Лукерья подала мужу туесок с теплой бражкой. Федот отпил и передал туесок Кондрату.

— Моего не погубит,— сказал он твердо.— Ничего с ним не станет. Не пропадет.

— Пошто ты эдак-то, Федотушка? — со слезами в голосе сказала Лукерья.— Пошто не жалеешь? У меня вон душа изныла...— Она закрылась передником и громко всхлипнула: — Сын ведь...

— Не пропадет, говорю. Топор, нож, хлеб — все при нем. Да и сам не дитя. Его не леший, его зверь по тайге водит,— сказал он твердо, но вдруг замолчал и задумался.

«Ружье-то не взял Тимоха. Раньше, бывало, в лес без него не ходил. А без ружья какой зверь?» — подумал он про себя и сказал с сомнением в голосе:

— А может, и заплутал. В тайге всяко бывает...

Кондрат отпил бражки, крякнул по привычке, протянул туесок Еремею.

— Это ты, Федот Игнатыч, верно говоришь,— сказал он и достал из кармана табакерку.— Заплутать в нашем лесу что щепоть табаку в нос засунуть. Да живой ведь человек-то! Наш, налимашорский. Помочь нужно. Да я за своего душу отдам, а из беды выручу!

Федот и Еремей не раз слышали хвастливые речи Кондрата и промолчали на его слова. Только Лукерья открыла мокрое от слез лицо и, все еще держа передник в руках, затянула жалобно:

— Ты уж, батюшка Кондрат Антонович, помоги нашему горю, найди мне сыночка, дай бог тебе здоровья...

— А ты не плачь, Лукоша,— успокоил ее Федот.— Чего до поры слезы лить?

— Искать нужно, Федот Игнатыч, Тимоху твоего,— сказал Еремей.— Походим по Большому осиннику, пошумим. Авось услышит, найдется.

— Походить да пошуметь — это можно,— согласился Федот и стал набивать трубку.

— И походим и пошумим,— поддакнул Кондрат.— Я всю деревню на ноги подниму. Всех мужиков и баб в лес выгоню.

Максимка, облокотившись на подоконник, с интересом слушал разговор стариков. Он старался не вмешиваться в их беседу, но, когда заговорили о поисках, не стерпел:

— Тятя, а я тоже пойду? Я Серка буду звать. Он мой голос услышит и прибежит. Пойду, тятя?

— Иди,— согласился отец.— И мы с Еремеем Гавриловичем соберемся.

— Пойдем, Максимка.— Кондрат торопливо вскочил, повернулся к иконам, перекрестился.— Благослови господь, пойдем народ поднимать.

Лукерья подошла к сыну и сказала вполголоса:

— Береги себя, Максимушка. Штобы все ладно было. От мужиков-то далеко не отходи...

Максимка глянул в лицо матери, и ему показалось, что мать за одну ночь и состарилась и похудела: глаза впали, на лбу проступили морщины, скулы, и без того широкие, еще раздались.

— Да не тужи, мам,— на ходу бросил Максимка и накинул на себя старый шабур.— Не потеряемся!

— Идите, идите, родимые,— причитала Лукерья,— бог вам на помощь. Найдите Тимошеньку. А я за вас бога буду молить...

— Да скажи там, пусть топоры да собак берут. Мало ли что! — вдогонку Кондрату крикнул Еремей.

— Ты, Максимка, беги в тот конец, а я в тот пойду. Всех поднимай, скажи: «Десятский велел у вашего гумна собираться». Всем народом в лес пойдем. Всю тайгу прочешем.

Максимка побежал на край деревни, а сам Кондрат подошел к окну ближнего дома, громко постучал кулаком по раме:

— Эй, Матвей Федотыч! В лес собирайся. Где ты там? Дрыхнешь, что ли?

В окне показалось бородатое лицо.

— Чего тебе, Кондрат Антоныч? Ай что неладное стало? — спросил Матвей.

— В лес, говорю, собирайся, брата твоего искать, Тимоху.

Матвей еще что-то хотел спросить у десятского, но тот, широко размахивая руками, уже спешил к другому дому.

— В лес, в лес! — кричал он на всю деревню, колотя в окна.— Всех подниму! Федота Игнатыча сына искать пойдем, Тимошку. В тайге заплутал Тимошка. Горе-то какое! Всем управу найду! Разыщу варнака, в волость сдам...

Подойдя к дому сына, Кондрат разом поостыл, посмотрел с гордостью на Захаркин дом. Изба новая, ладная. Стены, освещенные утренним солнцем, чуть отливают желтизной. И смолой еще пахнут. Недаром старался Кондрат, помогал сыну строиться.

Не спеша, чинно поднялся Кондрат по ступенькам крыльца, постучал негромко.

Захар, такой же маленький и хилый, как отец, подошел к двери.

— Это ты, тятя? А я думал: кого бог несет? Проходи, гость дорогой, у порога чужие только стоят.

— По делу я к тебе, Захарка.

— Что за дело, тятя? — с тревогой спросил Захарка.

— В лес пойдем. Тимоху будем искать. И ты, Захарка, иди. Ищи пуще всех! Нужно его, варнака, найти, а то худо нам будет... Давай собирайся, а я дальше пойду народ поднимать...

Возле Фисиной избы Кондрат остановился, но в окно стучать не стал.

«Пошто ей с мужиками по лесу шастать? Пусть дома посидит. Чтобы не обижалась, как снохой-то станет...» — подумал он и заспешил дальше.

Фиса в это время длинной деревянной лопатой вынимала из печи горячие хлебы. Увидев в окне промелькнувшую тень десятского, она глянула на улицу и догадалась, откуда весь шум в деревне.

«Забегал Кондрат... Спохватились. Искать пойдут. Ну и ищите... Только ложную ты, Кондрат, тревогу-то поднимаешь. Не найти вам Тимошу. Поздно спохватились...» — подумала она, поставила лопату, взяла в руки круглый каравай, испеченный на капустном листе, похлопала его ладонью по горячему боку и снова задумалась:

«Где он теперь, Тимоша-то? Далеко он теперь. Один в глухом лесу. И словом перекинуться не с кем. Голодный, может. Кто ему хлеба-то в лесу напечет? И крыши нет над головой. Холодно, сыро... Сказал, придет за мной. Ну что же, стану ждать. У него слово твердое. Подожду. Все равно мне ждать больше некого...»