Шатун

Глава третья ТАЙКОМ

Уже на другой день все в Налимашоре — и старые и малые — знали, что Тимофею Федотычу забреют лоб в солдаты.

По-разному толковали эту новость. Мужики говорили, что всё по закону, что некого больше сдавать в рекруты. А бабы судачили, что обидел Тимоха стариков своим самовольством: не послушал отца, на Марфе не женился, а хочет Фиску сватать. А Кондрат Захарку своего на ней женить задумал. Десятский — какая-никакая, а власть. Против власти не пойдешь...

По-разному и относиться стали в деревне к Тимохе: одни с усмешкой, другие жалели.

А сам Тимоха, и без того молчаливый, совсем перестал говорить, как в рот воды набрал. Ходил молча, задумчивый, да зло поглядывал на людей. Отец и тот стал побаиваться лишний раз ему слово сказать, а Максимка и вовсе. Только мать стала еще ласковее. Теперь она каждое утро стряпала оладьи да шаньги, а то жарила на сковородке мясные пирожки.

В полдень за столом Федот распорядился:

— Пойдем сейчас снопы в овин закладывать. Обмолотить надо, покуда бабье лето стоит, а то, глядишь, снег повалит.

Сразу после обеда сыновья послушно пошли за отцом в огород, спустились к гумну. Федот сквозь вырубленное в стене окошечко залез в овин, поправил тонкие, высохшие колосники. В овине пахло сыростью и жареным зерном.

Тимоха и Максимка принялись таскать хлеб к овину. Они просовывали тяжелые снопы в окошечко, а Федот аккуратно, рядком укладывал их на жерди, Тимоха носил сразу по четыре, а то и по пять снопов, а Максимка еле-еле справлялся с двумя. Он часто присаживался отдохнуть, а чтобы растянуть отдых, затевал какой-нибудь разговор. Но Тимоха не отвечал. Он будто и не слышал брата, а может, и впрямь не слышал. Все его мысли были заняты одним: «Бежать — подальше, в тайгу... Построить избушку, жить там. Вот только Фиску как бы увидеть? Поговорить с ней».

Но как ни силен, как ни вынослив был Тимоха, усталость одолела и его. Он присел рядом с братом, растрепал колосок и молча одно за другим стал жевать сухие ржаные зерна.

— Тим, а Тим! — не выдержал молчания Максимка.— Ты за что на меня-то сердишься? Сидишь, слова не скажешь...

— А что мне — тебя по головке гладить да на руках качать? Чай, не маленький,— неохотно отозвался Тимоха.

— Тим, а правда, говорят, тебя в солдаты возьмут?

Тимоха и тут промолчал, только глянул на брата и вытер потный лоб ладонью.

— Вот меня бы в солдаты взяли! — восторженно, сверкнув глазами, сказал Максимка.— Не за тебя только, а просто так, самого. Я тебе худого не хочу.

— Дурак ты, Максимка,— грустно улыбнулся Тимоха.— Вот так.

— Почему дурак? — не понял Максимка.— Тебе-то хорошо: города большие увидишь, народ разный, реки, может, и море... Из пушки пальнешь...

Тимоха посмотрел на брата, сказал беззлобно:

— Пальнул бы тебе по зубам, да жаль. Слабый ты и без понятия.

— А знаешь, Тим,— вспомнил вдруг Максимка,— сходить бы нам с тобой острогой порыбачить! Помнишь, каких в тот год налимов да щук кололи? Насилу до дому донесли...

Тимоха и тут промолчал, занятый своими думами.

— Захарка с отцом собираются,— не унимался Максимка,— вот бы и нам...

Тимоха поднял голову, с интересом глянул на брата.

— А ты откуда знаешь?

— А я утром десятского видел,— обрадованный тем, что Тимоха отозвался наконец, сообщил Максимка.— Он в лес с топором пошел. «Дровишки, говорит, смолистые с лета припас. Ночью, говорит, с Захаркой лучить поедем».

— Нынче ночью?

— Нынче. Вот и нам бы нужно. В Крутом хоботу налимы вот такие есть,— Максимка вразмах расставил руки,— и щуки как поленья стоят. Я сам видел...

— Нынче, значит? — переспросил Тимоха. Он встал и сказал значительно: — Вот что, Максимка, слушай меня.

Максимка торопливо вскочил и встал рядом с братом.

— Чего, Тим?

— Вот чего: пойдешь вечером к Фиске, скажешь, что я ждать ее буду здесь, у реки, как стемнеет. Повидать ее мне нужно.

— Скажу, Тим, непременно скажу...

— Да смотри, чтобы никто об этом...

— Сам понимаю,— перебил Максимка,— не маленький.

— Ну ладно... Хватит лясы точить. Давай работать.— Тимоха сгреб четыре снопа и легко понес к овину.

Заложив колосники снопами, Федот вылез на волю. Потом все трое принесли на гумно сухих дров. В яме под овином Федот разжег костер и сам устало улегся рядом с ним на земле, наблюдая за пляшущими язычками огня.

Земляные стены ямы, тускло освещенные горящим костром, обволакивало густым едким дымом. Федот часто кашлял, все ниже прижимаясь к земляному полу.

Тимоха тем временем вернулся домой, вынес из чулана лузан — куртку-безрукавку, сшитую из дубленой лосиной кожи, пропитанной дегтем.

Лузан легкий и под дождем не промокает, хоть и старенький. Тимохе он остался в наследство от деда. Поизносился, потрескался кое-где, а все служит.

На спине у лузана пришит широкий ремень. За него Тимоха заложил острый топор. А спереди сумка пришита. Туда Тимоха положил свой длинный нож в чехле из медвежьей кожи. Нож Тимоха сам сделал из косы. Острый нож получился. Всегда его с собой в лес на поясе носит. Увидел напильник, воткнутый в щель бревна, и его туда же, в сумку. Пригодится. Повесил лузан на колышек, вбитый в стену, пошел в избу.

В избе за печкой посмотрел на отцовское ружье. Подумал: «Взять? Да нет, тятя обидится. Не мое ведь. Нет, не возьму».

У матери попросил мешок.

— Пошто тебе, родной, мешок-то? — спросила мать.

— Утром в лес схожу, осину для лодки присмотреть. Наша-то треснула лодка. Скоро совсем разорвет.

— Сходи, сходи. Мешок дам, сейщас дам.

Она порылась на печи и подала сыну белый холщовый мешок. Достала неширокий домотканый пояс для лямки, с полатей взяла две луковки... Тимоха заложил луковки в углы мешка, обвязал их концами пояса.

— Хлебца да мяска вожми с собой, сынок. В лесу жапас надо всегда иметь,— ласково напутствовала мать.— Сходи, родной, сходи с богом, да щтобы все ладно было. Береги себя...

— Все ладно будет, мам. Не бойся, не тужи.

— Как уж не тужить, сынок...— Лукерья уголком платка смахнула слезу с морщинистой щеки.— Слышь, в солдаты тебя заберут. Эко горе какое! Не жря сердце недоброе щуяло...

— Ладно, мам, не плачь.— Тимоха положил свои тяжелые руки на худые материнские плечи, посмотрел ей в глаза.— Не плачь, мам, не тужи. Живой я пока, живой и останусь. Все ладно будет. Вот так.

Мать подняла голову, еле дотянувшись рукой до пышных волос сына, провела тонкими пальцами по голове.

— Кабы так, Тимошка. Трудная она ощень, служба-то солдатская. И долгая. Поди, и не увижу тебя, как уйдешь.

— Ну что ты, мама.— Тимоха чуть сжал плечи матери.— Полно слезы-то лить, не сегодня меня забирать будут.

— Пусть спасет тебя Христос...— Мать вытерла платком слезы и перекрестила сына.

Тимоха сложил в мешок хлеба, сухарей, мяса, несколько сырых картофелин, сунул туда же котелок... Мешок повесил в сенях, сверху на него накинул лузан и сел на крыльце, пристально вглядываясь в знакомые дома, улицы, огороды...

Когда стемнело и на небе засверкали яркие звезды, с гумна вернулся Федот, пропахший дымом.

— Подь-ка, Тимофей, покарауль овин. Огонь держи, да не сожги хлеб. Поглядывай. А я спать пойду, устал...

Не высказав ни согласия, ни возражения, Тимоха послушно встал и зашагал вниз по огороду. Глянув на речку, он увидел в Крутом хоботе поблескивающий огонек.

«Лучат,— подумал Тимоха.— Пускай лучат. Мне так способнее».

Он спустился под овин, сгреб в груду горящие угли, подбросил в костер несколько поленьев. Пламя тут же охватило сухие березовые дрова. В яме стало светло, дымно и жарко. Тимоха так же, как и отец, улегся рядом с костром. А мысли были не здесь, а у речки, где назначил встречу с Фиской.

«Выйдет ли? — думал он.— Должна бы выйти, да ведь как знать?»

Когда дрова прогорели, Тимоха решительно встал, вылез из жаркой ямы, чуть поежился на вечернем холодке, подошел к изгороди, ухватился руками за верхнюю жердь, глубоко вздохнул и крикнул глухо:

— Гу-ху-ху-хуу...

Постоял, прислушался, не ответит ли кто, и снова, приложив ладонь к щеке, протрубил:

— Гу-ху-ху-хуу...

Он легко перемахнул через изгородь и прямиком пошел к берегу. На фоне темно-серого неба возле изгороди он различил стройный силуэт Фиски. Тимоха прибавил шагу, с протянутыми руками подошел к девушке, крепко сжал ее ладони, спросил шепотом:

— Вышла?

— Велел же,— тихо ответила Фиска.— Максимка прибегал, сказал... Так чего, Тимоша?

— Увидеть тебя нужно было.

— Пошто?

Тимоха промолчал.

— Слыхала я недоброе. Верно это, Тимоша, что в солдаты тебя? — шепотом спросила Фиска.

— Верно, Фиса... Верно!

— Ведь надолго это. Говорят, лет на десять, а то и больше. Как Терентия покойного... А пошто тебя-то одного, Тимоша?

— Десятский так распорядился. «Царю-батюшке, говорит, послужить нужно». Да и тятя на меня в обиде: не послушался я, на Марфутке не женился. А может, и верно некого больше посылать. Не отдаст же Кондрат своего Захарку.

— А он был у меня утром, десятский-то,— сказала Фиса.— Зашел, покрутил головой, посмотрел кругом. «Бедно ты, говорит, живешь. Я, говорит, помогу, не станешь больше одна маяться. Сосватаю, говорит, за своего Захарку. Свадьбу сыграем, счастье себе найдешь в моем роду».

— А ты чего?

— А я ничего. Подумала только: «Лучше в речке утоплюсь, чем с Захаркой жить». Я его и видеть-то не хочу, не то что замуж.

Фиса прижалась к Тимохе. Он погладил рукой ее мягкие волосы. Сказал ласково:

— Я ведь вот что: прощаться с тобой пришел. Уйду я нынче ночью.

— Куда, Тимоша?

— Уйду в лес, далеко...— спокойно сказал Тимоха.

— А я-то как же, Тимоша? Не увижу тебя больше?

— Ты слушай, что скажу. Уйду. Стану один в лесу жить.

— А я-то как же, Тимоша? — снова перебила Фиса.

— Слушай, говорю, чего скажу. Уйду в тайгу. Жить буду там. А ты меня жди. Знай: приду за тобой. Непременно приду. Вот так.

— Да куда уйдешь-то? — не поняла девушка.

— А я и сам не знаю. Пойду куда глаза глядят, куда ноги вынесут. Уйду, да и все. Тайга большая. Одна только ты будешь знать об этом. А за тобой приду непременно. Вот так.

Один только Серко слышал, как ночью скрипнула дверь. Он заскулил тихонько, завилял хвостом. Тимоха бросил ему кусок хлеба, Серко съел, облизнулся и заскулил еще жалобнее. Тимоха погладил собаку, сказал вполголоса:

— Ну, Серко, дай лапу. Прощаться будем.

Собака послушно подала мохнатую лапу. Тимоха пожал ее, еще раз погладил Серко, отвернулся, пошел и скоро скрылся в густой темени, навсегда покинув отчий дом.