Шатун

Глава пятая С УДАЧЕЙ

Максимка с удовольствием разглядывал в ряд висевшие под потолком куньи шкурки. Осторожно снял одну из них, потряс в руке, погладил, подул.

В глазах его заблестели радостные искорки.

— Ладно мы с тобой, Тим, полесовали. Удача добрая. Тятя рад будет, и мама тоже. Дома-то я бы ни одной не добыл.

Тимоха только пришел с мороза: доделывал двери в бане. Он заложил топор в щель, сказал спокойно:

— Тебе, Максимка, домой собираться пора.

— Знаю, — согласился Максимка.— Зарымовский приказчик как бы не приехал. Успеть надо, а то голодать придется. Да и мама, поди, тужит. Больше недели я тут, с вами.

— Иди. Держать не стану. Спасибо, что баню поставить помог. Мыться негде было.

— А тебе-то, Тим, как спасибо!

— Да больно-то не спеши,— вмешалась в разговор Фиса.— Лепешек я тебе напеку на дорогу. Я скоро...

— А тебе, Тим, сколько оставить?

— Чего? — не понял Тимоха.

— Да куниц.

— А мне зачем они? Всех бери. Жаль, ружья у меня нет, а то бы...

— Верно, Тим... Дичи много тут, не то что у нас. Один ты тут, а зверь непуганый. Да вот ружья-то нет у тебя... А знаешь что, Тим?

— Что?

— Оставлю я тебе ружье. Может...

— Нельзя, Максимка,— перебил Тимоха.— Оставишь — догадаются, что у меня был. Хочешь, чтобы узнали?

— Что ты, Тим, не дай бог!

— Да и тятя обидится. Ты лучше вот что сделай: купи у приказчика новое ружье. Тяте скажешь, что для себя. Ну, первым делом, конечно, муки, соли, а если на ружье останется, купи. Только тятя сам пускай выбирает. Он-то побольше нашего понимает. Да припасу побольше купи.

— Ладно, Тим, куплю,— соглашался Максимка,— непременно куплю. А на ту осень опять к тебе приду с новым ружьем. Опять лесовать пойдем... А потом домой. И ты со мной?

— Говорю, нельзя мне пока домой-то глаза показывать. Придешь, а Кондрат шум поднимет. До волости дойдет. Зачем это?

— И то верно. Ну, уж так. А я все равно приду.

— А ты приходи. И ничего дома не говори, где был, что меня видел. Один, мол, настрелял, и все. Вот так.

— И тяте с мамой?

— И им пока не говори... Серка не бери с собой. Оставь у меня. А то узнают.

— Ладно, Тим, никому ни слова. Ты мне верь. Умру — никому не скажу...

В мешке у Максимки уже лежало немало беличьих шкурок. Вместе с ними он аккуратно положил и куньи. Фиса тем временем внесла в избу горячие лепешки.

— Дорога у тебя, Максимка, длинная. Возьми вот. Пригодятся.

— Да что так много-то? — удивился Максимка.

— Бери, бери! — настоял Тимоха.— Запас плечи не тянет. А нас теперь этим не обидишь. Мы нынче ведер двадцать картошки накопали. Крупная картошка уродилась. Луку два ведра надергали. И хлеб, видишь, свой.

— Ладно, Тим, возьму. В лесу-то, в дороге, сам знаешь...

Максимка сложил лепешки в переднюю сумку лузана, одну откусил и сунул за пазуху.

Тимоха проводил брата за овраг, протянул руку на прощанье.

— Ты поближе к болоту держись, а то заплутаешь, не дай бог,— сказал он.

— Не заплутаю, Тим, первый раз, что ли? — весело откликнулся Максимка.— А осенью жди, приду непременно!— уже на ходу крикнул Максимка и зашагал в тайгу.

Домой он шел весело и ходко. И не страшны были ночи, и сны не мешали спать. На третий день поутру он пришел в Налимашор. Лукерья, как чуяла, вышла на крыльцо, увидела сына и бросилась в избу.

— Федотушка,— дрожащим от радости голосом сказала она,— Максимушка наш идет... И собаки наши с ним. Прямо из-за рещки идет и на дом держит. Он...— Она передником закрыла глаза.— Идет... А я-то уж думала...

Торопливо перекрестившись на иконы, она снова выбежала на крыльцо. С минуту постояла, пристально глядя на речку, будто хотела убедиться, что не ошиблась, не обозналась, и, когда убедилась, что это и впрямь Максимка, спустилась с крыльца и, спотыкаясь, бросилась ему навстречу.

Федот глянул в окно, в сторону речки. Он тоже узнал сына. Но встречать его не побежал, а пересел на западню, взял в руки недоплетенный лапоть и принялся плести.

Увидев мать, Максимка ускорил шаг. По узкой тропинке, по огороду, Лукерья добежала до речки, остановилась на берегу.

— Тут не ходи! — закричала она хриплым голосом.— Подальше малость переходи! Тут Кондратов запор стоял, так, поди, лед слабый.

Максимка послушно поднялся по берегу и чуть повыше перешел речку. Лукерья со слезами бросилась к сыну, прижала его, заплакала. Радовалась, что сын вернулся. Радовалась и плакала от радости.

— Максимушка, родной, вернулся...— причитала она, всхлипывая.— Долго-то как... А я сон недобрый видела... Все ли ладно, сынок?

— Хватит, мама, плакать-то.— Максимка ласково отвел от себя голову матери.— Все ладно, мам. Не плачь.

— Дай бог, дай бог, если все ладно.

Максимка поправил ружье на плече и твердым шагом, высоко подняв голову, пошел к дому. За ним торопилась Лукерья, не спуская глаз с сына. Ей казалось, что Максимка за две недели вырос и возмужал. Будто в лес пошел он слабым мальчонкой, а пришел взрослым мужиком, настоящим бесстрашным охотником. Она не спросила у сына, с какой добычей он вернулся. Рада была, что пришел живой и здоровый. А Максимке больше всего сейчас хотелось, чтобы кто-нибудь спросил у него, удачной ли была охота.

— А тятя дома? — спросил он у матери.

— Дома, дома, Максимушка... Тебя ждет.

Федот тоже ничего не спросил. Он встретил сына молча, не поднимая головы, будто и не рад был, что сын вернулся. Молчал и Максимка. Он поставил ружье за печку, снял с плеч котомку, положил на лавку. Сел рядом с ней. Вздохнул облегченно, словно прошла вся дорожная усталость.

Лукерья тут же принялась накрывать на стол. Отец молчал по-прежнему. Молчал и Максимка, хоть и не терпелось ему похвастаться удачей. Он молча развязал котомку, не спеша вытащил кунью шкурку, разгладил на колене. Вытащил вторую... третью... десятую...

Федот исподлобья покосил глазами на сына, подумал: «С удачей, видно, вернулся», но и тут ничего не сказал, промолчал, но Максимке показалось, что всегда хмурые, серьезные, даже злые глаза отца на мгновение оживились веселыми искорками.

Промолчал и Максимка. Федот глянул на него и подумал:

«Вот и меньшой вырос. Первый раз в лес сходил, а другим человеком пришел. То разговорчивым был, а теперь, смотри, голоса не подает. Охотник настоящий. Тоже теперь скоро отделится. Одни мы с Лукошей останемся век доживать».

Он отложил лапоть в сторону и сдался: первый нарушил молчание:

— Далеко ходил?

— Далеко,— спокойно ответил Максимка,— за большое болото.— Максимка вытряхнул из котомки остатки беличьих шкурок.

Федот взял одну кунью шкурку, встряхнул ее, разгладил.

— Добрая штука,— сказал он,— давненько таких не видел. Вывелась у нас куница-то. Раньше-то, бывало, за версту не ходили. Много было такого добра. А теперь за сорок верст ходить за ней нужно.

— Еще бы настрелял,— небрежно сказал Максимка,— да припасы кончились. На заряд пороху не осталось.

— И то ладно, Максимка,— одобрительно сказал Федот.— Вижу, охотник ты. Выручил. А то бы весной голодать пришлось...

— Садись, Максимушка, подвигайся за стол,— суетилась тем временем Лукерья.— Горященького супу поешь, родной. Голодный небось, в лесу-то никто не накормит.

Очень хотелось Максимке сказать, что в самой таежной глуши Фиса кормила его ухой и картошкой, но он удержался, промолчал и солидно сел к столу.

— И ты садись, Федотушка, с Максимушкой вместе. Тоже ведь нынще не ел нищего. Каждый божий день тебя ждали, Максимушка. А я-то, дура, все глаза проплакала...

— Приказчик не приезжал? — совсем по-взрослому сдержанно спросил Максимка, поудобнее усаживаясь за столом.

— Нет,— скупо ответил Федот.— Скоро должен быть.