Шатун

Глава третья У БОГА ЗА ПАЗУХОЙ

По дороге из Пикановой в Богатейское, еще не доехав версты три до села, мужики увидели три белых двухэтажных дома. Они стояли в ряд на середине невысокого бугра. Чуть поодаль от них возвышалась церковь. Тоже белая, высокая. На самой макушке над ней блестел на солнце большой золотой крест. За церковью небольшая круглая рощица. А кругом и по всему бугру беспорядочно разбросанные, маленькие черные избы. А еще дальше, за избами, перелески да узкие полоски пашни.

Ехали молча. Даже когда вдали показалось село, никто не проронил ни слова. Молчали, зато смотрели во все глаза. Ни церкви, ни таких домов ни Тимоха, ни Фомка никогда еще не видели.

Первым нарушил молчание Пров:

— Успеть бы до вечера пушнинку сбыть да ночлег отыскать. Народ-то тут самородный живет.

— Это как — самородный? — не понял Тимоха.

— Не больно нашего брата тут принимают. Всякий волком смотрит. Редко кто ночевать к себе пустит.

— Вон как! — удивился Тимоха.— Да что же они так?

— Боятся, чтобы не ограбили. Варнаки, говорят, тут промышляют, разбойники... Разве у купца в трактире заночевать, если пустит.

— Ну поглядим,— неопределенно сказал Тимоха. Он дернул вожжи, и Бойкий рысью побежал под гору.

По селу ехали не останавливаясь, прямо к купеческой усадьбе. Неприветливо, холодно смотрели на приезжих приземистые зарымовские дома. На железных крышах печально высились печные трубы с черными колпаками-надтрубниками, похожими на диковинные шапки.

Казалось, что громоздкие, тяжелые дома устали стоять тут на взгорке. Из-за тяжести они словно вросли в землю по самые окна, тускло глядящие из проемов полуторааршинных стен. В окнах кованые решетки да еще и ставни. Вокруг окон каменные наличники. По углам домов спущены с крыши водосточные трубы: вверху — широкие, квадратные, внизу — поуже, круглые, с концами, отведенными в стороны. Торчат, как оторванные рукава...

Ворота тоже с решеткой, но открыты настежь. Мужики нерешительно въехали в ограду. Тут как стеной все обнесено низкими каменными складами с маленькими квадратиками окон и со множеством железных дверей. Здесь, в этих складах и амбарах, и шел купеческий торг.

Но сегодня пусто было в ограде — ни одной подводы, ни одного человека не видать.

Тимоха остановил лошадь. Вместе с Провом он заглянул в одну из открытых дверей.

— Чем порадуете, мужички? — встретил их писклявым голосом приказчик, сидевший за прилавком.— Пушнинку привезли?

— Привезли маленько,— безразличным голосом сказал Тимоха.

— А привезли, так выкладывайте,— заторопил приказчик.— Товар лицом показывайте.

Все трое внесли в магазин котомки. В это время в дверь зашел сам купец Зарымов. Откуда и взялся — точно прятался где-то да ждал, когда мужики занесут свой товар.

Приказчик поклонился купцу, но тот даже и не взглянул на него. Купец на мужиков смотрел, словно изучал их, а мужики — на купца.

Тимоха про Зарымова слышал не раз еще в Налимашоре и представлял его большим, широкоплечим, сильным. А сейчас стоял перед ним живой Зарымов — низенький старичок с редкой, короткой бородкой. Толстопузый, будто кто ему нарочно засунул под шубу подушку. И казалось, что из-за своей толщины не видит Зарымов собственных ног.

Он как-то смешно подрыгал правой ногой, будто хотел похвастаться своими белыми, в разводах купеческими валенками, и безразлично спросил:

— Из Пикановой да с Горластой,— ответил Тимоха.

— Этот бывал у меня,— купец толстым лицом мотнул в сторону Прова,— этого помню.

— Пикановский он, Никодим Сильвестрович,— подсказал приказчик.

— Знаю. А тебя,— купец обернулся к Тимохе,— не знаю и Горластую твою не слыхал. Издали, выходит, приехали?

— Издали.

— У меня первый раз?

— Впервой.

— Ну и ладно.— Купец зачем-то потер руки.— А чем порадуете? Куница, соболь есть?

— Есть.

— А есть, так и выкладывайте, мужички, выкладывайте! Расплачусь сполна да прикажу подать вина. Помните Зарымова да почаще заглядывайте. Побольше соболя да куницы возите. Деньгами и товаром не обижу. В почете у меня будете.

Тимоха первый выложил на прилавок шкурки из своей котомки. Купец сразу вытянул из кучи соболью шкурку, помял в толстых пальцах, погладил.

— Давнишняя? — спросил он небрежно.

— Прошлой осенью добыл. В избе держал над полатями, чтобы не испортилась,— словно извиняясь, сказал Тимоха.

— Давнишняя, говорю,— решительно повторил купец.— Третьим сортом пойдет.— Он отбросил шкурку в сторону и взял другую.— И эта давнишняя.

— Давнишняя, говорю... Третьим сортом пойдет.

— Зачем зря говорить-то? — возразил Тимоха.— Нынешней осенью добыл.

Зарымов, не обращая внимания на слова Тимохи, отбросил шкурку.

— Третьим сортом пойдет,— сказал он и потянулся за третьей шкуркой.

Тимоха не возражал больше. Он понял, что спорить бесполезно. Не возьмет купец шкурки, тогда хоть бросай их. Обратно не повезешь...

Зарымов выбрал из кучи все собольи и куньи шкурки, посчитал их, еще раз пощупал каждую, погладил мех, посмотрел на свет.

— Белку сам примешь,— сказал он приказчику.— Да смотри хорошенько, чтобы брак не подсунули. Обманут — себя накажешь.

— Понимаю, Никодим Сильвестрович, понимаю,— кисло улыбаясь, сказал приказчик.— Нас не обманешь, чай, не впервой...

Купец еще раз посчитал шкурки, глянул на мужиков и сказал с усмешкой:

— Были ваши, стали наши.— Он полез в карман, вытащил толстую пачку денег, поплевал на пальцы и, отсчитав несколько бумажек, бросил их на прилавок: — Получай сполна денежки!

Тимоха пересчитал деньги, глянул на купца угрюмым взглядом:

— Что мало, купец? Чай, не белка это.

— Мало? — удивился купец.— Ну, раз мало, добавим.— Он достал из кармана еще одну синюю бумажку и прибавил к тем, что лежали на прилавке.— Ну, так хорошо?.. То-то,— сказал он.— Бери да помни доброту купеческую. А что, еще, может, есть собольки да куница?

— Есть маленько. Ну это не моя, соседская. Эта вот Кузьмы Ермашева, а эта — Тихона.

— Ну клади, клади. Мне дела нет чья. Твой товар — мои деньги, а кто добывал, я не знаю и знать не хочу. Выкладывай. Сам приму, сам и платить буду. Мало теперь соболя привозят. Повыбили, говорят.

Тимоха развязал котомку, высыпал на прилавок шкурки. Зарымов опять мял и щупал их, неодобрительно покачивая головой. А Тимоха думал тем временем:

«Много, знать, у тебя денег, пузатый, если пачками в карманах носишь. Потому и богатый, что у мужиков последний грош из горла вырываешь. Живешь, как у бога за пазухой. Домá свои, каменные. Всего хватает. Морда от жира лоснится. Брюхо распустил... Лопнуть бы тебе от жира!..»

— Тоже неважная пушнинка,— вроде бы с сожалением сказал наконец Зарымов.— Не нынешняя. По дешевке пойдет. Пожухли шкурки-то, не видишь, что ли? — Он опять достал деньги и небрежно бросил на прилавок: — На вот, отдашь своему Кузьме.

— Прибавить бы нужно,— сказал Тимоха.— Мужик-то он бедный. Велел крендельков ребятам купить, припасов да бабе платок...

— Ну, раз бедный, прибавлю.— Зарымов достал еще одну бумажку.— Пусть доброту мою помнит, раз бедный. Так и скажи Кузьме. Ну, а твоя какова пушнинка? — обратился он к Прову.

— Так ведь у меня белка одна,— смиренно сказал Пров.— Соболя да куницы не стало совсем у нас. Далеко за ней ходить надо.

— Вот и ходили бы. Знаю я вас, лентяев пикановских! Ленитесь, потому и голодранцы,— сердито сказал Зарымов.— Куницу добыть не можете... Авдей-то ваш жив еще?

— Жив, кланяться велел.

— «Кланяться»! — передразнил купец.— Больно мне нужны его поклоны. Овса он обещал да сена. Обещал, да не везет. Так и скажи ему: поклоны его не нужны, мол, а сено с овсом не привезет, я с него шкуру спущу. Понял?

— Понял,— покорно сказал Пров.— Скажу.

— А ты соболей да куниц так положи, чтобы крысы, не дай бог, не погрызли,— сказал купец приказчику.— Белку примешь — мужиков в трактир пошли, по-хорошему... Пусть погуляют и ночуют пусть там. Не даром зверя добывали. Завтра гостинцы своим купят да товар увезут подобру-поздорову. А мне тут больше делать нечего. Белку сам принимай.

— Все станет сделано, как велено,— поклонился приказчик, проводил купца до дверей и, вернувшись к прилавку, стал принимать беличьи шкурки.

Так же, как и хозяин, он придирчиво осматривал каждую шкурку и так же, как хозяин, приговаривал ворчливо:

— Рановато пошли белку-то промышлять. Вот — печеночная вся... По дешевке пойдет. Не успела поспеть... А эта вот прошлогодняя.

— Да побойся ты бога! — чуть не плача, возражал Пров.— Прошлогоднюю все до единой к тебе же привез. Аль не помнишь?

— По дешевке пойдет, — настаивал приказчик.— И не спорь со мной, а то совсем не возьму. Повезешь назад свою белку и гроша домой не привезешь.

— Да что же ты мужика-то на глазах обираешь? — не выдержал Тимоха.— У него дома горсти соли нет, пороха на заряд не осталось...

— А мне до этого дела нет,— перебил приказчик.— Каждый про себя живет, кто как может. Мы на торгу живем, вы в лесу. У нас бог, а у вас, может, леший? Так, видать, не шибко он добрый, лесной-то ваш благодетель, коли вы там без соли хлебаете.

«Тут правды не найдешь,— подумал Тимоха.— А ваш-то бог весь на виду: как бы ограбить мужика голодного. Вот и все ваше моление. Пестерин приезжал — грабил, Зарымов грабит, и этот туда же».

Вслух он ничего не сказал. Промолчал и Пров. Приказчик, не дождавшись ответа, полушутя продолжал писклявым голосом:

— Времена-то теперь такие пошли, что не знаешь, в какого бога верить, какому царю кланяться. Тут гляди только, в каком углу прятаться. Войны вон пошли. Гадай, чем все это дело кончится.

Он скупо отсчитал бумажки, подал Прову, а сам все бормотал себе под нос:

— К вам-то в тайгу никакой царь не доберется и министра не пришлют. Живете себе чем бог послал, а нам тут надо знать, кому кланяться, да и о себе подумать приходится. Вот так, мужички.

Закончив расчет, он вынул еще одну бумажку и сказал уже подобрее:

— Нате вам, мужики, на вино. Гуляйте да лихом нас не поминайте! А пить будете — ухо востро держите. Тут в трактире-то от одних разговоров уши завянут...