Шатун

Глава третья НЕТ ХУДА БЕЗ ДОБРА

Первой об уходе Фисы проведала Авдотья. Утром она накормила и напоила скотину, подоила корову, истопила печь. А когда пошла на речку за водой, услышала, как блеют на всю деревню некормленые Фисины овечки.

«Чего это она скотину не кормит,— подумала она,— на волю не пускает? Да и печь у нее сегодня вроде бы не дымила. Не заболела ли девка? Проведать пойти».

Фисина изба оказалась открытой. В избе было холодно. Печь не топлена. У порога в углу чьи-то рваные штаны да рубаха валяются.

Авдотья прошла в горницу, позвала хозяйку. Та не откликнулась.

«Да, никак, она дом свой бросила, ушла куда-то? — догадалась Авдотья.— Ладно ли с ней?»

Она бегом побежала домой и сообщила мужу интересную новость. Еремей в огороде сгребал в кучу остатки сена из-под прошлогоднего стога.

— Ерема, — торопливо сообщила Авдотья, — Фиска куда-то пропала! Ушла и дом бросила.

— Чего, дура, мелешь,— безразлично откликнулся Еремей,— куда она денется... Вышла на речку или у соседей у кого сидит. А ты бегаешь как сумасшедшая: «Фиска пропала»! — передразнил он.

— Нет, ты послушай, Ерема,— не сдавалась Авдотья,— говорю, дом бросила! И печь не топила, и овец не кормила. А в избе все разбросано, точно воры там побывали.

Еремей недоверчиво глянул на жену:

— Да какие у нас тут воры? Откуда им, ворам, взяться-то?

— Ну, воры не воры, а десятскому все донести надо,— не отступала Авдотья.— Живой человек пропал. Пусть знает.

— Иди домой, добрая, не бегай. А до Кондрата я и сам пойду. Коли так, как говоришь-то, так не бабьего ума тут дело.

Еремей зашел в дом к Кондрату, встал у порога, перекрестился и сказал спокойно:

— По делу я к тебе, Кондрат Антонович.

— Садись, Еремей, говори, что за дело.

— А дело, выходит, такое,— все так же спокойно продолжал Еремей,— выходит, дело табак.— Он помолчал многозначительно.— Фиска-то умотала куда-то и дом бросила...

Услышав новость, Кондрат как ужаленный вскочил, засуетился, со стены снял свою бляху, повесил на шею и замахал кулаками:

— Это как же так умотала?! Куда? Когда?

— А мне откуда знать, куда да когда,— безразличным голосом проговорил Еремей.— Мне Овдя сказала, а я к тебе: ты начальство, тебе и решать. Может, беда какая, помощь требуется...

— Пойдем, Еремей, сами посмотрим.— Кондрат напялил шапку, ногой распахнул дверь.— Пойдем, всё узнаем. От меня ничего не утаишь...

Домна слышала этот разговор. Она не вмешалась в беседу мужиков, но, как только Кондрат с Еремеем вышли, накинула платок и заспешила к Авдотье.

— Слыхала? — встретила Авдотья соседку. — Невестка-то ваша из дому ушла. Не укараулили...

— Слыхала,— отмахнулась Домна, садясь на лавку.— Да, может, по делу куда? Одна живет, за нее-то никто не сходит.

— Да где там «по делу»! И не говори, Домна,— уверенно возразила Авдотья,— сама я все видела, в избе была. Все разбросано, раскидано. Чего получше-то с собой, знать, унесла, а так перетрясла все да побросала. Так-то по делу не ходят.

— Да некуда ей идти,— не сдавалась Домна.— Одна она, родни во всем свете нету.

— А девке родню недолго искать. Ты что думаешь: всю жизнь так и будет твоего Захарку ждать? Когда еще он вернется, да, не дай бог, может, хворый, как Терентий. Видно, кого другого нашла. Долго ли в ее годах?..

— Ума не приложу,— покачала головой Домна.

— А тут и ума немного нужно,— сказала Авдотья. Она села поближе к соседке и на ухо ей зашептала: — А еще я тебе скажу, тебе только одной, там у ней в избе, у порога, штаны мужские да рубаха. Рваные, грязные. Штаны-то вот такие...— Она руками показала, какой длины были эти штаны.— Тимошкины, видно, штаны-то! С ним, похоже, и ушла...

— Да неужто? — вскинулась Домна.— Вот беда-то!

— Верно говорю! Я всегда думала, что живой он. По лесу бродит, своего часа ждет. Вот и дождался, увел Фиску. Так и вышло.

— Ой, баню она вчера топила...— вспомнила Домна.— Я еще подумала, чего это она на неделе топит, да за делами-то так и забыла. А ведь хотела сходить да спросить.

— Для него, выходит, и топила,— поддержала Авдотья.— Он с вечера попарился, а ночью вместе с Фиской и ушли. Ишь варнак! И не видел и не слышал никто. Ловок!..

Войдя в Фисину избу, Кондрат первым делом сунулся в открытый настежь чулан... Внимательно осмотрел все кругом, наклонился над сусеками, пощупал рукой...

— Муку подчистую выгребла и зерно с собой унесла,— зло сказал десятский и полез в подполье.

— И картошку почти всю забрала. Так, на дне осталось,— сказал Кондрат, поднявшись.— Выходит, ушла, да не одна ушла-то. Не Тимошки ли тут работа? Ты как, Еремей, думаешь?

— Да кто же знает? Тимошки-то, может, и в живых нет,— равнодушно откликнулся Еремей.

— Стало быть, жив варнак. Больше некому. А одной ей разве унести? Чай, не лошадь... Помог кто-то. А кому, кроме Тимошки? Ну подожди, варнак! Найду я на тебя управу!— все пуще расходился Кондрат.— Уряднику донесу. Найду бродягу... В каторгу сошлю! В тюрьме сгною!..

Он потоптался в горнице и приподнял крышку короба.

— И здесь, глянь-ка, все пусто. Тряпки рваные одни. Ну подожди, варнак! Доберусь я до тебя...

Выходя из Фисиной избы, Кондрат вспомнил вчерашнюю ночь и невольно поежился.

«Нынче ночью пошел,— подумал он,— когда я на полянку ходил... Ладно, что не встретились. Теперь ему, варнаку, все нипочем. Что с него возьмешь?..»

Заслышав шаги на крыльце, жалобно заблеяли в овине голодные овцы. Кондрат прислушался, но промолчал.

— Скотина-то не кормлена. Не пропала бы,— сказал Еремей.

— Вижу,— коротко бросил Кондрат, а про себя подумал: «Возьму к себе овечек. Мне не в убыток. Пусть кормятся...»

— Может, к Федоту зайдем? — предложил Еремей.

— А что к нему ходить? Говорить-то что с ним? Ему-то Тимошка сын родной... Ладно, потом подумаем. А теперь прикажу заколотить избу, раз бесхозяйная...— сказал Кондрат и, круто повернувшись, направился к дому.

— Выходит, в Налимашоре еще одним жителем меньше стало...— стараясь не отставать от десятского, себе под нос пробормотал Еремей.

Второй день Тимоха с Фисой шли по лесу. Шли без дорог, без троп. Шли прямиком через овраги, через лощины, через густые ельники и буреломы.

Злой, порывистый ветер не переставая шумел вершинами деревьев, безжалостно качая их во все стороны. Казалось, весь лес ходит ходуном от этого ветра.

Второй день шел дождь. Мелкий, густой, теплый. Он то прибавлял, то утихал, надоедливо накрапывая, и тогда между деревьями сыпалась сверху похожая на туман водяная пыль. Давно ли земля была сухая, а за два дня раскисла, размокла, как болото. И ветви деревьев не защищали ее от дождя. Сами намокли, точно пропитались водой, и теперь мелкие капельки дождя скользили по сырым веткам, сливались в большие капли, падали вниз и громко шлепались на молодые листочки кустарников и травы.

Заденешь ненароком ветку сосны или рябины, и на землю шумной стайкой сыплются тяжелые капли.

Тимоха шел впереди, время от времени отводил рукой сучья, мешавшие на пути, пропускал Фису и снова уходил вперед. Фиса шла не отставая, шлепая лаптями по сырой земле.

Она промокла до ниточки. С платка, с растрепанных волос по лицу струйками стекала вода. Кончиком мокрого платка Фиса то и дело вытирала лицо.

Шли больше молча, устало переставляя ноги. Сейчас бы в избу зайти, посидеть у огня, обсохнуть, поесть... Да где тут в тайге найдешь избу?

Фиса положила голову на плечо Тимохе...

«Ушел вот я из дому,— думал Тимоха,— в тайгу ушел. А куда же больше? Скрылся от людей, от родной матери скрылся. Теперь мне тайга матерью стала, теперь от нее никуда не уйдешь... Видно, всю жизнь так проживу, и никто знать не будет. От царева закона ушел... А не ушел бы — так тоже не сладко. Да вот Фиса... Увел и ее от людей. В лес увел, нужду хлебать. Мне-то ладно, а ей как будет?»

Они прошли ложбинку по топкому болоту. Вышли в липовую рощу. Впереди новый ложок, заросший кустами смородины и высокой травой.

Тимоха оступился. Фиса сразу заметила это и сказала ласково:

— Устал ты, Тимоша, котомка у тебя тяжела...

— И то,— согласился Тимоха и глазами выбрал место.

В ложке протекал узкий молчаливый ручеек. Рядом с ним, между липами, стояла высокая ветвистая ель. Тимоха зашел под нее, тяжело опустился на кривой бугорчатый корень, похожий на змея-великана.

— Отдохнем малость,— сказал он, снял мешок со спины у Фисы и повернулся спиной к ней: — Пособи-ка!

Она сняла тяжелый мешок, поставила его вплотную к стволу ели, облегченно вздохнула и села рядом с Тимохой.

Тимоха помыл руки в ручье, горстью зачерпнул воды, попил. Фиса тоже напилась вволю. Сидя поели. Вставать не хотелось. И мох и трава отсырели под елкой, но все равно хотелось лечь и заснуть. Да некогда было спать: пока светло, шагать нужно.

Фиса положила голову на плечо Тимохе, закрыла глаза. Задремала вроде. Тимоха сидел грустный, задумчивый.

— Пошто ты, Тимоша, молчишь всю дорогу? — не поднимая головы, спросила наконец Фиса.— Или обидела тебя чем?

Тимоха провел ладонью по мокрому лбу, поморгал глазами.

— А, Тимоша? — не дождавшись ответа, снова так же тихо спросила она.— Ты о чем сейчас думаешь?

— Да вот, может, зря я тебя, Фиса? — неуверенно заговорил Тимоха.

— Чего — зря? — встрепенувшись, спросила Фиса.— Чего — зря?

— Ты послушай меня, Фиса,— уставившись глазами в ручеек, сказал Тимоха.— Не враг я тебе. Хотел доброе сделать тебе, а выходит худое. Сам, как шатун, живу и тебя туда же тащу. Легко, думаешь? Так зачем тебе такое наказание?

Фиса молча посмотрела в глаза Тимохе, стараясь понять его слова.

— С утра вот думаю,— продолжал Тимоха.— Иду вот, усталости не чувствую, дождя не замечаю... Все о тебе думаю. Жалко мне тебя. С людьми-то, может, лучше тебе? Ведь тут слова не с кем сказать. Онеметь можно. Одичать... Вот так.

Он замолчал, вспоминая дни одиночества. Приземистая избушка, полянка, Серко, Тюха, филин... Скука. Смертельная скука долгими зимними ночами... Может, и правда проводить Фису домой? С народом-то все веселей ей будет...

А у Фисы глаза налились слезами, чуть заметно задрожали губы.

— А я так, Тимоша, думаю...— тихо сказала она.— Другая найдет себе по душе человека. Живет в нужде, из сил выбивается, а сама счастливая, не жалеет и на судьбу не в обиде. А с нелюбимым жить — так это в гроб лучше. С тобой, Тимоша, я хоть куда пойду! Пошла же? Самый ты лучший для меня, и жизнь при тебе самая лучшая...

Тимоха, не перебивая Фису, все еще глядел в быструю, чистую воду.

— Вот идем мы с тобой. Лес, дождь, комары... А мне все нипочем. Один ты мне нужен...— Фиса вытерла глаза мокрым концом платка.— И ты меня не жалей, Тимоша, счастливая я с тобой. И не смотри, что баба,— сильная я, живучая...

Тимоха обернулся к ней и повторил ласково:

— Добра я тебе хочу, Фиса.

— Да какого же добра-то еще? Вместе мы с тобой! А с тобой мне все хорошо. И не затем я пошла, чтобы назад ворочаться.

— Ну, коли так, пойдем. Отдохнули.— Тимоха встал, надел лямки мешка, помог Фисе.— Чай, холодно тебе? Ну да пойдем — согреемся.

— Согреемся, Тимоша! Ты не жалей меня, я крепкая.

— Ну, пойдем потихоньку. За этим липняком сосняк будет. Там переночуем. А завтра, бог даст, и до Горластой дойдем.

И они опять принялись шагать, без дорог, без троп, напрямик. По-прежнему моросил дождик и земля хлюпала под ногами. По-прежнему холодно было и тяжело тянули мешки. Но как-то после этого разговора и шагалось легче, и теплее казалось, и они не заметили, как дошли до сосняка, не заметили, как и дождь перестал. Не заметили, как удлинились тени и подошел вечер.

В сосняке получше стала дорога. Тут рядом можно было идти, и Фиса поравнялась с Тимохой.

— А знаешь что? — сказала она.

— Что?

— Хорошо нам с тобой. Или нет? Что опять замолчал? Скучаешь?

— Нет, не скучаю,— ответил Тимоха,— только, думаю, устала ты, не рада, что и пошла...

— Ну вот, ты опять о том же,— перебила Фиса.— Говорю, не жалей ты меня. Мне мать-покойница говорила: «Нет худа без добра». А мы худо позади оставляем, а добро впереди у нас.

— Ну, молчу,— согласился Тимоха и добавил:— Придем вот. Полоску вскопаем, хлеб посеем, картошку посадим. Рыбу ловить станем. Проживем. Избушка у меня тесновата. Ну, да лес не возить, новую срубим. Амбарчик бы нынче поставить да яму выкопать, картошку сложить. Вот так.

— Баньку построить надо,— сказала Фиса.

— И баньку, а как же? — согласился Тимоха.— Баньку первым делом... Ну, однако, ночь подходит. Добро, хоть дождь перестал. Костер разведем, подсушимся, отдохнем, а тут десять верст, больше и не будет. Утром увидишь все мое семейство: Серка, и Тюху, и Лохмача. Заждались небось меня...

На тайгу спустилась ночь. Фиса собрала сушника, Тимоха высек огонь, и запылал в сосновом бору яркий, веселый костер.