Шатун

Глава четвертая НА ПЕРЕНОВЕ

Осенью, по перенове, как налимашорцы называли первый снег, охотники уходили в лес промышлять зверя.

Зимой на подводах в Налимашор приезжал приказчик от купца Зарымова, закупал у охотников пушнину, а им за то привозил разный товар.

Нынче осенью, как только похолодало и заморозило, все охотники из деревни дружно подались в тайгу. Всем хотелось до глубоких снегов добыть побольше зверя. Уходили на двое, на трое суток, кто посмелее — и на неделю, а были и такие, что и подольше оставались в лесу.

Собрался в тайгу и Федот. Собрался, а пойти не пришлось. Захворал. Слег. Надеялся скоро выздороветь и тогда пойти. Но как ни старалась Лукерья: и травами его поила, и в баньке парила,— долго не отпускала хворь.

Федот лежал на печи, маялся и не находил покоя. Невеселые мысли неотступно стояли в голове.

Максимку отправить — так молод еще. Один в лес не хаживал. Прошлый год тоже нескладно получилось: пошел тогда сам да на второй день в лесу и захворал. Простыл, может, или так привязалась хворь. Еле добрался тогда до дому и не пошел больше. И теперь тоже... Тогда бы Максимку пустить ненадолго, да пожалел младшего, не пустил. А теперь пустить и вовсе боязно. Раньше Тимоха выручал. Пойдет, бывало, на неделю, на две — тот ничего, не боялся,— смотришь, куниц принесет да белок. А нынче и соли не на что будет купить...

Федот поворочался на печи, затемно спустился, сел на западню, сгорбился, облокотился на колени и закашлялся.

Глядя на мужа, встала и Лукерья, затопила печь.

— Теперь, Лукоша, самое время в лес идти,— сказал Федот невесело.— В самый бы раз за куницей. Да вот прихворал я, старый стал. Грудь зажало.— Он медленно выпрямился, снова закашлялся и провел по груди рукой.— Дыхнуть не дает. Так и душит. Отходился я, видно, отлесовался...

Он не спеша вышел в сени, внес в избу куртку-безрукавку. Новую, легкую. Сам в прошлом году сшил из лосиной кожи. Один только раз и ходил в ней на охоту. Бросил куртку на лавку, крикнул на всю избу:

— Максимка, а Максим!

— Пошто ты его, Федотушка, в такую рань? — спросила Лукерья.

Старик не ответил. Над головой заскрипели полати.

— Чего, тятя? — сонным голосом отозвался Максимка.

— Вставай!

Максимка потянулся раз-другой. Ловко спустился с полатей. В избе было темно. Только чуть заметный пробивался в низкие окна рассвет да неровным светом теплилось жерло печи. За окнами порывисто и жалобно стонал холодный ветер.

— Ну чего, тятя? — переспросил Максимка.

— Возьми вот лузан,— Федот подал сыну куртку,— да собирайся... А я уж, видно, сам-то не пойду. Шибко ходить не могу да и нагибаться трудно. Полегчает разве, тогда уж...

Максимка и без того знал, что не сегодня, так завтра отец пошлет его в лес. Зверя-то нет в доме, а скоро и купцы приедут. Как не послать? Поэтому он и не удивился. Взял в руки лузан, примерил. Слова не сказал и стал собираться.

— Федотушка! — догадалась Лукерья. — Максимка-то один за зверем не хаживал. Молод еще. Куда же ты его?

— Не маленький,— строго возразил Федот.— В лесу вырос, не пропадет. Некому больше. Ты, что ли, пойдешь?

Лукерья знала, что перечить мужу нельзя. Как скажет, так и будет. Она проглотила обиду и тут же забегала, засуетилась, стала помогать меньшому собираться в лес. Подала сыну двое штанов, длинные шерстяные чулки, теплые онучи.

— Ты потеплее, Максимушка, одевайся... Ночи теперь длинные да морозные.

Максимка собирался молча. Сперва надел холщовые штаны, поверх — пестрядинные, полосатые. На чулки намотал широкие серые онучи, обул новые лапти, подбитые кожей.

Федот спустил с полки берестяную шкатулку, достал из нее пороховницу, похожую на бараний рог, сунул в переднюю сумку лузана.

— Весь тут,— сказал он невесело.— Ты привяжи на ремешок, не потеряй. И зря-то не пали. А тут вот дробь. Тоже немного.— Он сунул туда же в сумку сплетенную из лыка коробочку.

Лукерья накормила сына горячими шаньгами. Максимка надел лузан, поверх лузана — шубу. Мать положила в мешок хлеба, сушеного мяса, крутые яйца и соль. За пояс Максимка заложил топор.

— Шапку мою надень,— предложил Федот.— Легкая она, да мягкая и теплая.

Он достал из-за печки старое курковое ружье, погладил его ладонью, оделся и хоть знобило его, а вышел проводить сына на крыльцо.

Лукерья тоже накинула на голову рваненький выцветший платок и выбежала следом. Максимка бросил собакам по куску хлеба. Федот на крыльце подал сыну ружье и, глядя под ноги, скупо напутствовал в бороду:

— Припас береги. Мало его у тебя. На медведя в случае чего не лезь, сторонкой обойди. Неспособно на медведя одному-то. Да и пользы от него мало. Белку ищи да куницу. Ну, за белкой теперь далеко нужно ходить. Близко-то все повыбили. Больно-то не спеши да и долго не пропадай — скоро зарымовские приказчики наедут.

— Ладно, тятя, понимаю.— Максимка закинул ружье за плечо.

Лукерья похлопала сына по спине, кончиком платка утирая слезы, плаксивым шепотом говорила:

— Береги себя, Максимушка. Спаси тебя Христос... Не заплутай в лесу-то...— Она перекрестила сына.— С богом, Максимушка, с богом...

Максимка спустился к реке, по льду прямиком перешел на ту сторону. Собаки убежали вперед: одна рыжая, другая черная.

Федот пошел в дом, а Лукерья еще постояла, посмотрела, как Максимка твердой походкой дошел до опушки, махнула ему рукой, когда он оглянулся, и проводила глазами, когда он скрылся в лесу.

Дома сбросила с головы платок, кинула на лавку, подошла к Федоту, который, угрюмо сгорбившись, молчаливый и задумчивый, сидел на западне.

— Как он там в лесу-то один будет, Федотушка? — запричитала Лукерья.— Мал еще, дитя совсем. Вот кабы Тимоша был дома, полегще бы нам жилось... Все помог бы...

— Не надо, Лукоша, не поминай про него,— перебил Федот.

— Да пошто ты так на него серщаешь?

— Не надо, говорю, — строго повторил Федот. — Отца родного не послушал. Ушел из дому, да еще и девку за собой увел. Весь род наш осрамил...

Летом в лесах вокруг Налимашора белки было много. Да что в лесах — в деревне по крышам бегали, по изгородям. Правда, старые охотники еще с лета говорили, что к осени откочует белка, уйдет. Дескать, шишки мало в лесу, кормиться ей нечем.

Но Максимка версты не отошел от дома — добыл первую белку. На второй версте еще одну подстрелил и тут же почти третью.

«Почин есть,— решил он.— Если дальше так пойдет, значит, зря старики болтали».

Но вышло, что не зря. После этих трех, сколько ни бродил Максимка по тайге, так не то что добыть, хоть бы увидеть одну! Как отрезало. Рябчиков видел, куропаток, но но ним он стрелять не стал: берег припасы. Так и пробродил до самого вечера впустую.

Когда стало темнеть, он выбрал толстую сухую ель, срубил ее и стал готовить ночлег. Разрубил ствол на кряжи, вбил в землю два наклонных кола и кряжи уложил один на другой. Получилось вроде наклонной стенки. Стенку снизу поджег и, когда огонь разошелся по всей длине кряжа, приготовил постель: нарубил сырых пихтовых веток, уложил поближе к костру и развалился на них, как на перине. Перед тем, конечно, и сам поел, и собак накормил тушками белок. А за костер он не беспокоился. Охотничий костер — нодья тем и хорош, что за ним не нужно следить: сгорит нижний кряж, на его место второй накатится, за ним третий, и так всю ночь. Максимка не раз хаживал в лес с отцом и с братом и всю таежную науку знал с малых лет.

Но вот так, одному, в лесу ему не приходилось бывать, и хоть жарко горел костер, а спал он в ту ночь тревожно. То бок прихватит морозом — приходится поворачиваться, то просто так проснется от страха. Сны какие-то снились. Все казалось, что вот-вот в лесной тишине раздастся страшный крик или кто чужой подойдет к ночлегу. Он лежал, прислушивался к шумам ночного леса, но усталость брала свое, и он засыпал до нового пробуждения.

Утром, чуть свет, он поднялся и побрел дальше, оставляя на нетронутом снегу свежие следы. И опять за весь день ни куницы, ни белки не нашли собаки. Впору было домой идти с пустыми руками, но под вечер собаки нашли белку. Максимка снял ее с первого выстрела, а тут опять залаяли собаки, а потом опять... К ночи, устраивая ночлег, он подсчитал добычу: ко вчерашним трем в сумке прибавился еще пяток сегодняшних белок, а куницы так ни одной и не пришлось повидать.

Только на третий день, к обеду, собаки нашли куницу. Максимка бросился на лай, но куница сразу ушла в дупло. Собаки прыгали вокруг старой сухой рябины, заливались лаем, а Максимка стоял да глядел: может, выйдет все-таки зверь, испугается лая...

Не дождался, стукнул обухом по дереву раз, стукнул другой. Гулкие, как в барабан, удары покатились по лесу, и вдруг из дупла выскочил проворный зверек и по верхушкам деревьев помчался в сторону. Собаки бросились в погоню. Заливаясь лаем, они долго преследовали куницу и ушли далеко — лай был слышен еле-еле. Но сколько ни гнались, потеряли все-таки зверя и скоро, виновато повизгивая, виляя хвостами, вернулись к хозяину.

Ушла куница. Максимке до слез обидно было. Когда еще встретишь в лесу такую ценную добычу! А без хорошей добычи идти домой не хотелось.

«Пойду дальше,— решил Максимка.— Пока куницу не возьму, ворочаться не буду».

К вечеру третьего дня он опять услышал яростный лай своих собак. Послушал: «Нет, не на белку. Куницу, может, нашли? Нет, и на куницу не так они лают. Не медведь ли? А может, лося остановили?» Максимка хотел бежать на голоса, но тут услышал лай чужой собаки. Прислушался — точно, чужая лает.

Он прибавил шагу, добежал до глубокого оврага, спустился в него, перепрыгнул незамерзший ручеек, на четвереньках поднялся на противоположный крутой склон и вышел на край широкой поляны. Удивительная картина предстала его глазам... На той стороне поляны под соснами и березами стояла низкая, почерневшая от дождей избушка. Недалеко от нее на взгорке чуть дымилась земляная печка. Возле избушки, прижавшись к ней, стоял лось, высоко задрав голову. Максимкины собаки кидались на него с неистовым лаем, а чужая собака, ощетинившись, яростно лаяла на его собак, отгоняя их от лося. Такого Максимке не приходилось видеть.

На лай вышел из избушки высокий старик с палкой в руке, за ним показалась женщина. Старик палкой отогнал Максимкиных собак от лося, потрепал его по шее, успокаивая, и приласкал свою собаку, что-то сказав ей.

Максимка позвал своих собак, но они не послушались: прятались за деревья, не спуская глаз с лося, и ждали, видно, когда уйдет старик и можно будет повторить нападение. Но старик и не собирался уходить. Он загнал лося в загон, а сам остался стоять у двери, широко расставив ноги и опираясь на палку. Взгляд его был устремлен на Максимку.

Максимка тоже стоял неподвижно, глядя на старика. Он не знал, что делать.

«Кто он, этот старик? — думал Максимка.— Добрый ли человек? Подойти? А как встретит? Может, сторонкой, да уйти подальше? Так ведь тоже неладно — обидишь человека. Охотник, чай, тоже. Ладно,— решил он наконец,— подойду, скажу: «С миром, с богом, дедушка...» Примет — зайду; не примет — дальше пойду. Не к нему шел, пусть себе живет, а у меня свое дело».

Он неторопливо повесил ружье на плечо и, не больно решительно, пошел на старика.

Старик как вкопанный стоял на одном месте чуть опустив голову, исподлобья глядел на пришельца и ничем не выражал своего отношения к происходящему. А женщина и вовсе ушла в избу.

Внешне старик ничем не выдавал своих чувств. Но внутри, в душе у него, все смешалось в эту минуту. По его полянке шел человек. Человек придет и уйдет. Другим людям расскажет про одинокую избушку в тайге. Покажет дорогу. Придут люди. За людьми другие люди... А это конец пусть трудной, но вольной жизни. А там, впереди, тюрьма, кандалы, каторга...

Вдруг ему что-то знакомое показалось в походке незнакомца. И шуба показалась знакомой, и белобрысый чуб, выбившийся из-под беличьей шапки. Старик поднял голову...

И тут с отчаянным лаем бросилась к незнакомцу собака. Он торопливо оглянулся, отыскивая глазами палку или другое оружие, чтобы защититься от неожиданного нападения, и вдруг на всю полянку, да чуть не на всю тайгу, крикнул радостно:

— Серко!

— Максимка, брат!..

Серко замолчал и, недоверчиво посматривая на пришельца, сделал несколько осторожных шагов.

— Серко! — снова крикнул Максимка. И тогда Серко радостно кинулся к нему, завилял хвостом, обнюхал его ноги и, упершись передними лапами ему в грудь, стал лизать ему руки, лицо.

Не веря глазам и ушам, старик побежал навстречу и крикнул радостно:

— Максимка, брат! — Схватил его огромными руками, обнял вместе с ружьем так, что у Максимки кости хрустнули, и поднял высоко над землей.— Да как же ты сюда, Максимка?!

Максимка, как ребенок, прижался к бороде старика. От радости он и слова не мог выговорить. Наконец старик ослабил объятия, ласково оттолкнул Максимку от себя, но сейчас же снова взял за плечи и пытливо посмотрел ему в лицо.

— Максимка! — снова сказал он, точно все еще не веря неожиданной радостной встрече.— Такой же, вытянулся вроде маленько да покрепче стал...

— Тим, — сказал наконец Максимка, захлебываясь от волнения,— а я знал, что ты живой...

— Да как ты сюда-то? — перебил Тимоха.

— Да вот, не узнал сразу-то,— твердил свое Максимка,— думал, старик какой. Испугался сперва-то... А сюда? Сюда за зверем подался. Нет у нас теперь ни белки, ничего. Вот и забрел.

— Как так нет? — Тимоха все еще держал брата за плечи.

— Ушла белка-то,— ответил Максимка.— Да и повыбили. Вот я и думаю: пойду подальше. Да вот к тебе и привел бог... А мама поминки по тебе справляла. Жалеет она тебя очень...

Тимоха отпустил наконец брата и спросил, чуть нахмурившись:

— Думала, совсем пропал?

— Да ведь так многие думали. В реке тебя искали и в лесу. А теперь-то все знают, что живой. Когда ты Фису... когда Фиса с тобой ушла...

— Да что же мы на снегу-то стоим? Пойдем в избу. Там наговоримся. Устал ты небось, озяб... Мороз-то нынче крепкий.

В избе было тепло, душно и дымно. Угли, ярко тлеющие посередине земляного пола, и лучина, воткнутая в щель возле окошка, еле-еле освещали черные, прокопченные дымом стены и такой же черный потолок.

Тимоха с Максимкой сидели рядом на лавке, разговаривали. Фиса, сидя на низенькой чурке у окна, меняла сгоревшие лучины.

Они только что поужинали. Фиса сварила уху, а Максимка угощал хозяев домашним хлебом и сушеной лосятиной.

А потом, как всегда у людей после долгой разлуки, пошли нескончаемые разговоры.

— Хлеб нынче в Налимашоре плохо уродился,— не спеша рассказывал Максимка.— Мы с тятей намолотили чуть побольше, чем посеяли. Еремей сказывает, что такого неурожайного года давно не было. Земли, говорит, истощали. И картошки немного уродилось. Теперь в деревне вся надежда на охотников. Добудут зверя — у зарымовского приказчика на муку променяют. Тогда ничего, тогда перезимуем. Да, может, сохатого с тятей убьем — тогда мяса будет вволю. Тятя все сам в лес собирался по перенове. Меня не пускал одного, да захворал вот... А дни-то уходят, вот и отпустил. Ну, не сразу, не надеется, видно, на меня-то. А я как пошел, решил подальше податься. У нас белки в этот год совсем мало, а куниц я и не видел. За всю дорогу одну нашли собаки, да и та ушла.

— А мама как? — слушая Максимку, спросил Тимоха.

Максимка помолчал немного, словно не мог найти слов для ответа, и вполголоса проговорил грустно:

— Так и мама не больно здоровая. Хворает часто. Бессонницей мучается. Жалуется — голова кружится. А все по дому бегает, все гоношится, как белка...— Он помолчал, задумавшись, и перевел разговор на другое: — А тятя нынче одного только лося убил. Теперь и лосей-то вроде меньше стало. На зиму барана зарезал на прошлой неделе. Телку зимовать оставили. Сена мы с тятей по речке с дальнего луга привезли да в лесу два стога поставили. Огород обкосили — тоже воза два набралось. Если телка хорошая будет, тятя Белянку резать хочет. Старая она уже. А рыжуха ожеребилась. Жеребеночек красивый, карий. Тятя говорит — хороший будет мерин. А за рекой мы нынче не сеяли: семян не хватило. Летом баню с тятей подрубили, а то нижний угол совсем подгнил, провалился. У тетки Фроси, Матвея нашего жены, сын родился. Трофимом назвали.— Максимка опять помолчал, раздумывая, о чем бы еще рассказать брату.

— А меня-то как? — спросил Тимоха.

— А чего тебя? — не понял Максим.

— Ну, соседи чего говорили, десятский? Тятя чего говорит?

— Тятя молчит, будто тебя и не было на свете. Соседям при себе слова не дает о тебе сказать. Сердится на тебя, видно, а может, жалеет. Как-то сам маме сказал: «Был бы Тимоха, не так бы жили. Руки-то у него, как у деда». И соседи тоже мало про тебя говорят. Чего говорить-то? Вот только по весне,— Максимка посмотрел на Фису,— опять стали говорить...

— Из-за меня, что ли? — вмешалась в разговор Фиса.

— Ну да... Собрались тогда у твоей избы, когда вы ушли. Шум подняли. А тятя туда и не пошел и маме не велел. А я был...

— Ну, был, и что? — заинтересовалась Фиса.— Что там обо мне говорили?

— Да всякое говорили,— не зная, как ответить, сказал Максимка.

— А что всякое?

Максимка глянул на брата, словно без его разрешения не смел говорить о Фисе. Но Тимоха одним взглядом одобрил его.

— Да так говорили, что раньше, мол, не водилось такого, чтобы кто ушел да дом бросил. Задрать бы, говорили, ей подол выше головы, завязать мочалкой да нагайками исхлестать, а потом в речку кинуть...

— А я так и далась,— улыбнулась Фиса.— Руки коротки у них стегать меня да топить! А кто же больше всех-то меня казнил?

— Домна больше всех. А Овдя — та за тебя. «Приведись, говорит, так-то, и я бы ушла. А что, говорит, ей век тут вековать да Захарку ждать? И Тимоха, говорит, не дурак. Что же он, один, что ли, в лесу жить будет? Не сробел парень, своего добился. А вы, говорит, всем миром прокараулили...»

Фиса опять засмеялась и тут же спросила:

— А десятский?

— А Кондрат все по улице бегал, тряс своей бляхой. «Я, говорит, все равно его достану, в каторгу сошлю!» А Домна ему: «Где тебе, говорит, Захаркину невесту прокараулил!» А он ей: «Не нужна, говорит, мне такая сноха, и Захару Кондратычу не нужна».

Он замолчал. Замолчала и Фиса. Тимоха, тот и слова не вставлял в беседу. Чтобы нарушить затянувшееся молчание, Максимка переменил разговор:

— Откуда у тебя, Тим, лось-то?

— Из речки я его вытащил в половодье. Теленочком был, да вот вырос, а все равно не уходит. Прижился, привык. И мы к нему привыкли. Вроде скотины. Колоть рука не поднимается. Пусть живет. Нам с ним веселее.

— Ну и пусть что хотят говорят,— подытожила Фиса.— Нет нам до них дела. Живем мы здесь как умеем, никому не мешаем. Ты при мне, и я при тебе. А больше нам ничего и не нужно.

— Ну ладно с разговорами,— сказал Тимоха.— Спать пора. Завтра по куницу пойдем.

— По куницу? — оживился Максимка.— А есть?

— Как не быть. Только ты не найдешь один-то. Места надо знать.

— Вот бы...— мечтательно произнес Максимка.— Тятя-то рад будет, и мама тоже.

— Без добычи от меня не пойдешь,— заверил Тимоха.— Фиса вот только как? — Он повернулся в ее сторону.

— А я что? — удивилась она.

— Спать-то мы в лесу будем. Путь не близкий.

— Ну и что?

— Одна-то ты как?

Фиса встала, обняла голову Тимохи, щекой провела по его волосам.

— Обо мне не тужи. Привычная я. Полжизни одна прожила. В лесу выросла. Я вас ждать буду.

— А придем,— сказал Тимоха,— я тебя на денек задержу. Баню я срубил, так поднять поможешь.

— А что не помочь? Помогу,— с готовностью согласился Максимка.— А помнишь, Тим,— вспомнил он,— мы когда снопы-то носили, в последний-то день... Ты мне тогда сказал: «Дать бы тебе по зубам...» Я и по сей день помню. А тогда я не знал, что ты в лес уходишь...

— Ладно. Спать давай,— перебил Тимоха.— На рассвете пойдем лесовать.

— Ну, спать так спать.— Максимка положил на пол отцовскую шубу, завернулся в нее и тут же заснул.