Шатун

Глава девятая РАЗБУШЕВАЛАСЬ ГОРЛАСТАЯ, РАЗБУШЕВАЛАСЬ...

И в северной тайге тоже бывает весна. Только сюда приходит она позже, чем на юг. По тайге-то не скоро пройдешь!

После трескучих крещенских морозов наступили метели, снегопады, оттепели. Бывало, закрутит, завертит вьюга, да так, что и леса не видно. Будто ведьмы с чертями на свадьбе гуляют. Снегу навалило навалом. Кругом белым-бело. Снег засыпал валежины, запорошил каждый сучок, каждый кустик. Избушку Тимохину чуть не сровняло с землей. И Горластую с берегами сровняло. Замолчала Горластая, притаилась под снегом, копила силы к весне, чтобы разом вырваться из-подо льда и дальше бежать по своим делам.

И вот как-то небо прояснилось, по-весеннему тепло засветило солнце. Умчался куда-то, утих ветер. С ветвей елей и сосен упали влажные комья снега и увязли в пышной белой перине, оставив в ней глубокие лунки. Деревья стряхнули зимнюю одежду, скинули студеную тяжесть, распрямились, позеленели. Только березы да осины все еще сиротливо стояли голые и черные.

А солнце с каждым днем все выше поднималось над лесом, с каждым днем длиннее становился его путь. С южной стороны крыши прозрачными морковками до самой земли повисли сосульки. И хоть много снегу нанесло зимой на поляну возле избы, а все равно южный склон первым вылез из-под снега. Сперва черным лоскутом проступила небольшая проталина. На другой день она стала пошире, а там и весь склон обнажился и вылезла из-под снега прошлогодняя, поблекшая трава.

Тимоха по утрам выходил на крыльцо, подолгу смотрел на поляну, на речку, на зеленую даль леса. Он радовался теплу и солнцу и, вернувшись в избу, истово крестился на самодельную икону:

— Помог господь дожить до весны. Слава те господи! Летом все полегче станет...

Потом он садился на нары, точил на бруске нож и топор, глядел в ледяное окошечко и грустно думал о Налимашоре.

Горластая зашевелилась. Выспалась, видно. Лед на ней посинел, вдоль берегов легли трещины. Потемнела река. Кое-где появились наледи. Потом стал набухать, подниматься лед, и однажды рано утром Тимоха услышал непонятный гул, будто на всю тайгу налетела страшная буря.

Тимоха перекрестился на икону, вышел на крыльцо. Было тепло и безветренно. На краю крыши спокойно сидел филин, лениво покачивая круглой головой, словно поздравлял хозяина с добрым утром. А тайга гудела.

— Горластая разбушевалась,— догадался Тимоха.— Пойдем-ка, Серко, поглядим поближе, что там творится. А дверь закрывать не станем. Тепло теперь, а у нас там сыро да душно.

Река будто ошалела. Выхлестнулась из берегов, разгулялась, разлилась по низинам, затопила лес. Синий лед сгорбился, затрещал, сорвался с места и пошел крушить все на своем пути. В узком русле льдины сталкивались друг с другом, вставали дыбом, лезли на берега. Они разбивались, крошились, ныряли друг под друга. Чем выше поднималась вода, тем шире расходились льды. Как чудо-богатыри, толстые льдины выползали из русла, прозрачными лбами с разгона бодали деревья, стоявшие на пути. И если не хватало у дерева силы устоять от такого удара, оно падало и, крутясь, уплывало, подхваченное быстрым течением, вместе со льдами, вместе с валежинами, поднятыми водой, вместе с клочьями прошлогодних трав и с подмытыми кустами.

Тимоха стоял на берегу, наблюдая первый ледоход на своей реке.

«И сильна же ты, однако, Горластая,— подумал он,— знать, потому и живешь в тайге. Тайга слабых не любит».

В это время залаял Серко. Тимоха глянул. Большая лосиха вышла к берегу и остановилась, оглядываясь. За ней выскочил из леса лосенок, растопырив длинные тонкие ножки. Серко уже мчался к ним.

Лосиха, высоко задрав голову, постояла с минуту как вкопанная и рысцой, не спеша побежала вдоль берега. Испуганный лосенок ни на шаг не отставал от матери.

Скоро Серко загнал лосей в узкий хобот. Им уже некуда было податься. Лосиха остановилась, гордо подняв голову, словно и не замечала собаки, и вдруг стремительно кинулась в воду. Радужными фонтанами, сверкая на солнце, во все стороны разлетелись крупные брызги, на секунду скрыв лосиху. Но вот она снова показалась. Выставив из воды горбоносую голову с раздутыми ноздрями, она плыла, выбирая дорогу между крутящимися льдинами. Лосенок, оставшись один на берегу, заметался из стороны в сторону и вдруг длинным прыжком перемахнул на большую льдину, проплывавшую у самого берега. Скользя копытами, он прыгнул на другую льдину, промахнулся и упал в воду.

«Утонет малыш, погибнет,— подумал Тимоха,— не выберется...»

Он бросился к воде, так же, как лосенок, прыгнул на ближнюю льдину. От тяжести она закачалась на воде. Тимоха перебежал ее, перескочил на другую, на третью. Опустившись на колени, подполз к самому краю. Льдина накренилась, одной стороной погрузившись в воду. Колени и руки у Тимохи, словно кипятком, обдало студеной водой. Но он не отступил, дотянулся до лосенка, схватил его за длинные уши, легко, как зайчонка, вытащил из воды и поволок на середину льдины. Их понесло течением, все дальше и дальше унося от берега. Это было опасное плавание: вот-вот, казалось, налетит льдина на другую, а тогда или расколется пополам, или дыбом встанет и стряхнет непрошеных седоков, или сама нырнет под ледяной пласт. Но на повороте реки течением поднесло льдину к самому берегу. Две сажени осталось до земли... одна...

— Господи благослови...— прошептал Тимоха, перекрестился, подхватил лосенка, прижал его к себе и одним прыжком оказался на берегу.

Лосенок покорно лежал на земле. Стоя на коленях, Тимоха ласково гладил мокрую спину зверенка. У лосенка судорожно вздрагивали поцарапанные льдинами тонкие ножки, тяжело ходили бока, он фыркал и тревожно смотрел на своего спасителя. А льдина давно уже отошла от берега и закружилась в хороводе ледохода.

...Тимоха подхватил лосенка, прижал его к себе...

Серко вертелся вокруг лосенка, не переставая лаял на всю тайгу и, казалось, готов был вырвать добычу из рук хозяина. А лосиха, благополучно переплыв речку, долго стояла на противоположном берегу, не уходила и не решалась плыть обратно. И только когда Тимоха поднял лосенка и понес на берег, она наконец медленно скрылась за кустами.

И тут Серко изловчился, бросился на лосенка и со злостью схватил его за шею.

— Не тронь, Серко! — крикнул Тимоха и резким взмахом руки отбросил собаку в сторону.

Серко проворно вскочил и снова бросился на лосенка. И тогда Тимоха впервые ударил собаку.

Серко жалобно завизжал, не столько от боли, сколько от обиды. Тимохе жалко стало и Серко и лосенка, и он, словно оправдываясь, сказал ласково:

— Сказано тебе — не тронь. А ты, как на медведя, на него. Дитё же беззащитное. Из беды я его выручил, а ты в клыки...

Он на руках донес лосенка до избушки, положил на землю возле стены. Лыком спутал ноги, чтобы не убежал лосенок, и сказал:

— Полежи здесь пока. А я для тебя сарайчик построю. Не обижу, не пугайся. Кормить тебя стану лучше, чем мать кормила. Поживешь, подрастешь, а тогда и пойдешь куда хочешь. Неволить не стану, а тайга-матушка — она широкая, всех принимает. Вот так.

Он поднял голову, из-под руки посмотрел на небо. Солнце слепило глаза, грело, как в троицу. Тимоха зашел в избу взять топор и неожиданно увидел филина. Он сидел на краю столика.

Увидев хозяина, птица шевельнула крыльями — видно, думала вылететь из избушки, но Тимоха загородил дверь, и филин, раздумав, остался сидеть на месте, тревожно озираясь большими глазами.

— Нá вот тебе, еще один жилец у нас! — удивился Тимоха.— То на чердаке ютился да на крыше, а теперь вот и в избу пожаловал. Ну сиди, сиди, лохмач! Не бойся. Мышей лови. Не трону...

Он осторожно протянул руку, вытащил топор из щели. Стараясь не спугнуть филина, вышел и затворил дверь. Топором сделал зарубину на бревне, вровень с окошком. И от той зарубины повел счет дням и годам.

А Горластая все еще бушевала, все еще гудела на всю тайгу.