Шатун

Глава девятая ПЕРЕД БОЕМ

Зубов знал, что богаче Авдея в Пикановой никого нет. Убедившись в том, что солдаты вырыли окопы за ручьем и подготовили пулеметные точки на склоне возвышенности, он с двумя офицерами зашел к Авдею.

Хозяин встретил офицеров радушно, досыта накормил их, поднес самогона.

Зубов первым вышел из-за стола, вытер руки и спросил:

— Из ваших-то кто-нибудь воюет за красных?

— Не без того, господин капитан. Пров Грунич ушел к большевикам. Прошлую осень ушел, а жена с дочкой тут. Бедно они живут. Хлеба совсем нет. И коровенки нет. Чем живы, не знаю.

— Хлеба нет, скота нет, сами, может, пригодятся,— сказал Зубов и пошел проверять посты.

Тем временем Тимоха с Кузьмой уже легли спать на полу, Матрена дремала, сидя у печки, а Тюфяк все поджидал Глашу. Наконец, не выдержав, он спросил:

— Дочка-то скоро придет?

— Так уж должна бы быть,— ответила Матрена.— К соседке пошла, закваски взять. Скоро вернется.

— Смотри у меня! Обманешь — убью,— пригрозил Тюфяк и выглянул на улицу — посмотреть, не идет ли Глаша.

Но вместо Глаши к избе подошел офицер с двумя солдатами. Позади них шагал Авдей.

Когда они вошли, Тимоха с Кузьмой поспешно встали и Тюфяк вытянулся в стойке «смирно». Поднялась и Матрена.

Офицер оглядел убогую, закопченную избу, шагнул к Матрене и спросил строго:

— Где мужик-то?

— Не знаю,— чуть не плача, ответила Матрена.— Как прошлую осень в Богатейское поехал, так и не был. И слуху нет от него.

— Это точно, господин офицер,— вмешался Авдей.— Никто ничего не слыхал. Его, может, и в живых-то нет. Война...

— Хлеб есть? — спросил офицер.

— Какой у нас хлеб? — сказала Матрена.

— Тут хлеба не ищите,— поддакнул Авдей.— Пашни-то у Прова курицу разве прокормить. Каждый год голодом сидят, на семена зерно занимают. А теперь без мужика-то и вовсе. Он хоть лесовать ходил...

— Ну, собирайся! — неожиданно сказал офицер, не дослушав Авдея.

— Куда, батенька, с вами, что ли? — громко заплакала Матрена.— Да за что же меня-то?..

— Сказано — собирайся, стало быть, собирайся! — грубо сказал солдат.— Там скажут, за что. Спасибо скажи, что шомполами не поучили.

— Да куда же вы меня, бедную? — не унималась Матрена, неторопливо надевая старую шубу.

— Живей, живей! — подгонял солдат.— Далеко не уведем, не бойся.

Матрена накинула на голову старый платок, повернулась к божнице, перекрестилась.

— Спаси Христос и помилуй...— сказала она и послушно вышла из избы.

Солдат свернул цигарку, сунул в рот и, легонько подталкивая Матрену прикладом, пошел следом за ней. Когда они проходили мимо конюшни, он замедлил шаг, сунул винтовку под мышку и закурил.

— Жечь вас нужно, заразу красную! — сказал он злобно и швырнул горящую спичку на кучу соломы.— Чтобы и духу вашего не осталось!..

— Упаси бог! — испуганно крикнул Авдей. — Она-то сгорит, так не беда бы. У ней и гореть-то нечего. Да ветер вон. Понесет по деревне пожар, все сгорим.— Он распахнул шубу, проворно кинулся к соломе и полой пригасил начавший разгораться огонек. Потом горстями собрал снегу и старательно закидал почерневшее от огня место.

Солдат не обернулся даже. Он дальше погнал Матрену, а Авдей семенил вдогонку и приговаривал себе в бороденку:

— Вот идолы... Все им нипочем... Сожгут — и сгоришь. Очень просто...

Матрену привели к Авдеевой избе, втолкнули в пустой амбар и заперли на замок. Она присела в углу, закуталась в шубу и долго всхлипывала, гадая о том, что с ней будет.

В хате у Прова опять стало тихо. Тимоха с Кузьмой снова улеглись на полу, а Тюфяк все не спал. Наконец, нарушив молчание, он сказал вслух:

— Куда же девка-то запропастилась? Может, вы знаете, мужики?

— Откуда нам знать? — лениво откликнулся Тимоха.— Знахари мы, что ли? Спи-ка давай. Утро вечера мудренее.

Глаша, в короткой шубейке нараспашку, по узкой лесной тропинке бежала в Осиновку. Когда она добежала до деревни, было совсем темно. Но она хорошо знала дорогу и не боялась ни леса, ни темноты. Вдруг грубый окрик остановил ее:

— Стой! Кто идет?

Глаша испугалась, но не остановилась. Она только сбавила шаг и отозвалась:

— Я!

— Стой, говорят, стрелять буду! — раздался из темноты тот же голос.— «Я, я»! А кто «я»?

— Глашка я, из Пикановой.

Поняв по голосу, что идет женщина, из темноты вышел солдат с винтовкой.

— Чего по ночам шляешься? Пулю хочешь заработать?

— К тетке я иду, по делу,— бесстрашно ответила Глаша.

— «К тетке, по делу»...— передразнил солдат.— Какие ночью дела?

— А ты, солдат, красный или белый? — спросила Глаша, разглядев винтовку в руке у солдата.

— А тебе какой нужен? — помягче сказал солдат.— Ну красные мы. Тогда что?

— Начальника вашего нужно мне повидать. Самого главного.

— Нет у нас начальников. У нас командиры,— совсем уже дружелюбно сказал солдат.— Донесение, что ли, какое?

— К командиру мне нужно,— упрямо повторила Глаша.

— Так бы и говорила сразу. А то «к тетке»... Слышь, Гриша, отведу я ее.

— Веди, — послышалось из темноты. — Отведешь — и назад.

Солдат повел Глашу в деревню, подошел к дому, в окнах которого чуть светился огонек, и, оставив ее у крыльца, сказал:

— Постой тут, доложить нужно.

«А вдруг белые тут?» — подумала Глаша и почувствовала, как сжимается от страха сердце.

Но тут вышел тот же солдат и сказал весело:

— Заходи, девка, командир велел. А я пойду...

Глаша осторожно переступила порог, боязливо прижалась к дверному косяку, готовая в любую секунду выскочить на улицу. За столом, скупо освещенным керосиновой лампой без стекла, сидели четверо в шинелях. Пятый, в кожаной куртке, заложив руки за спину, шагал из угла в угол. В избе было тихо. Все молчали, ожидая, что скажет Глаша. Но она оробела и не могла выговорить ни слова.

Наконец тот, что в кожаной куртке, подошел к порогу, глянул Глаше в лицо и сказал вежливо:

— Проходи, девка, проходи, не бойся. Чего у тебя?

— Командира мне нужно,— осмелела Глаша.

— Я и есть командир. Так чего?

— Красный, дяденька? — спросила Глаша.

— Красный, не бойся. А ты-то откуда. Чья такая?

— Из Пикановой я. Глашка, Прова Грунича дочь. Мой тятя тоже красный.

— Постой-постой, девка,— сказал командир.— Грунич в нашем отряде. Повидать его хочешь?

— Так если можно...

— Затем и пришла?

— Не. Меня дядя Тимоша прислал. Белые к нам в Пикановую приехали. Беги, говорит, в Осиновку...

— Постой-постой, не спеши...— остановил ее командир, что-то припоминая.— Тимоша-то лесовик, что ли? Фомкин отец?

— Ну да. Фома тоже вместе с тятей.

— Давай-ка, Иван,— сказал командир одному из сидевших за столом,— веди сюда Прова и Фому. А ты, Глаша, пока не спеша все по порядку рассказывай. Ну, белые приехали. Когда, сколько?..

К тому времени, когда в избу зашли Пров и Фома, Глаша почти все успела рассказать командиру.

Увидев отца, она сразу узнала его, бросилась, обняла.

— Тятя! — крикнула она и принялась вытирать кончиком платка внезапно хлынувшие слезы.— Тятя, с маманей-то что же будет? Убьют ее белые...

Пров ласково гладил голову дочери. Фомка стоял, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

— Да как же ты сюда попала-то, доченька? — спросил Пров.— Дорогу-то как нашла?

— Дядя Тимоха послал,— всхлипывая, сказала Глаша.

— Ну не плачь, Глаша, садись,— сказал командир.— И ты, Пров, садись, и ты, Фома. Давайте-ка вместе подумаем, разберемся, как быть, что делать. Зубов в Пикановой засел, к бою готовится. Силенки у него прибавилось — два взвода бродячих подобрал. Теперь у него и людей больше нашего, и пулемет лишний.— Он вытащил из полевой сумки карту и развернул на столе.— А ждать нечего. Добивать их надо!

Командир подкрутил фитиль, лампа чуть закоптила, но свет стал ярче.

— Вот гляди, Глаша,— сказал командир, показывая на карту.— Вот тут ваша Пикановая. Вот тут Осиновка. Это ручей, это дорога. Понимаешь?

— Ага,— сказала Глаша,— вот тут болото, тут кладбище.

— Молодец,— улыбнулся командир.— Тебе в штабе самое место. Так окопы-то где у них?

— А вот тут, за ручьем, на взгорке, возле дороги. Я сама видела.

— Пулеметы где?

— Вот тут и тут,— показала Глаша.— А еще тут...

— Так,— сказал командир.— Значит, ждут нас отсюда. А раз ждут — засады могут быть. Сбоку ударить могут. А другой дороги нет в Пикановую?

— Есть тропинка. Я по ней прибежала.

— Есть тропинка? Тогда так сделаем: один взвод направим в обход по тропинке. Когда начнем бой, он отвлечет внимание на себя и ударит с тыла. А главный удар направим сюда, по дороге. Тропинку только кто покажет?

— Я могу показать, товарищ командир, я тут каждую осину знаю, каждый пень,— сказал Пров.

— Понимаю, — согласился командир. — Только тебе со мной придется идти. По главной дороге.

— Так я же могу, я тут тоже все знаю! — неожиданно для себя вызвалась Глаша.

Командир пытливо глянул в мокрое от слез Глашино лицо, словно хотел убедиться, справится ли она с таким делом. Он помолчал, постучал зачем-то по карте карандашом и наконец сказал:

— Так и сделаем. Поведешь взвод этой тропинкой. Только надо затемно поспеть. Поспеешь?

— Если скоро выйдем, можно поспеть.

— Нужно поспеть,— сказал командир твердо.— На рассвете бой.

В ночной темноте, в тишине, растянувшись по лесной тропинке, бодрым шагом шел взвод. Впереди рядом шагали Глаша и Фома. Иногда они тихонько переговаривались:

— Ты одна, Глаша, сюда-то шла?

— Одна.

— А не страшно?

— А чего бояться-то? В лесу выросла.

— Обо мне-то тятя чего говорил?

— А как же, говорил.

Они помолчали, слушая лесную тишину и мерный скрип красноармейских валенок. Потом Фома снова нарушил молчание:

— Ты зачем с нами-то напросилась?

— Так больше-то некому. Вот и напросилась. Ты, что ли, поведешь? Я тут все тропки знаю. Мы с мамой за грибами тут ходим да за клюквой...

— Страшно небось? В бой идем, убить могут.

— А тебе не страшно?

— Сперва-то страшно бывало, а теперь привык.

— И я с тобой привыкну.

— А помнишь, Глаша, как мы коня-то поили?

— Как же, помню,— чуть слышно сказала Глаша.

— Вот кончим войну, опять бы нам встретиться.

— Встретимся,— сказала Глаша.