Шеф с системой. Экспансия

Глава 12

Все замерли, глядя в угол, где стоял старый ларь для зерна.

Слабый, еле слышный скрежет повторился, но теперь, когда все молчали, его было слышно отчётливо. Скреб… скреб… скреб… Будто кто-то царапал дерево изнутри.

— Там кто-то есть, — сказал Ратибор негромко и кивнул дружинникам. — Отодвиньте.

Двое подошли к ларю и навалились плечами. Тяжёлый, зараза — набитый чем-то или просто старый и разбухший от сырости. Поднатужились, сдвинули с места. Под ларём обнаружился люк — грубо сколоченная крышка из толстых досок, почти неразличимая среди половиц.

— Вот оно, — сказал Ломов, подходя ближе. — Тайник, значит.

Ратибор присел, прислушался. Слабый, жалобный скрежет раздался снова — совсем близко, прямо из-под крышки.

— Живой там кто-то, — сказал воевода. — Открывайте.

Дружинники подцепили крышку пальцами, рванули. Из провала пахнуло сыростью.

Я подошёл и заглянул вниз.

В неглубокой яме, на грязной соломе, скрючившись в комок, лежал ребёнок. Мальчишка лет девяти, худой до прозрачности, с торчащими скулами и запавшими глазами. Он смотрел на нас снизу вверх и пытался что-то сказать, но из горла вырывался только хрип. Пальцы его всё ещё еле-еле скребли по доске. Сил кричать у него не было, вот он и царапал как мог.

Это был Мишка. Брат Марго.

— Вытаскивайте, — скомандовал я. — Осторожно, он болен.

Дружинник спустился в яму и поднял мальчишку наверх. Тот был даже не легкий — он был невесомый, просто кулек с костями под грязным тряпьем. Когда его положили на лавку и завернули в теплый плащ, я увидел стертые в кровь пальцы. Мальчик действительно скреб доски из последних сил.

Мишка вдруг выгнулся дугой, судорожно хватая ртом ледяной воздух, но вздоха не получалось — из горла рвался только сухой, страшный свист. Глаза закатывались, губы были совершенно синими.

— Держи ему голову, — бросил я охраннику, падая на колени рядом с лавкой и выхватывая флягу с укрепляющим эликсиром.

Я осторожно прижал горлышко к его потрескавшимся губам.

— Пей. Чуть-чуть. Глотай, пацан, ну же.

Сначала он просто давился. Эликсир тек по подбородку, смешиваясь со слюной. Мишка дернулся, зашелся в новом приступе глухого кашля.

Я крепче сжал флягу, и, не придумав ничего лучше, пустил Дар прямо сквозь металл, в саму жидкость — выкручивая её восстанавливающие свойства на максимум.

— Глотай, пацан. Давай же!

Инстинкт выживания взял свое. Его кадык дернулся раз, другой. Он начал судорожно сглатывать заряженное Даром варево. Чудес не бывает, чахотку за минуту не вылечить, но мне нужно было просто заставить его легкие раскрыться. И это сработало.

Как только эликсир провалился внутрь и разошелся по телу, спазм начал отпускать. Свист сменился тяжелым, влажным, но всё-таки дыханием. Синева на губах чуть отступила, глаза перестали блуждать и сфокусировались на мне.

Он попытался что-то сказать, но выдал только слабый сип.

— Мальчик, — посадник тяжело опустился рядом со мной на колено, стараясь говорить максимально мягко. — Ты меня слышишь?

Мишка медленно моргнул. Сглотнул, морщась от боли в горле.

— Где человек, который тебя сюда посадил? Куда он делся?

— В лес… — голос у пацана был похож на шелест сухих листьев. Он прервался, жадно втягивая воздух. — Ушёл… Ругался сильно…

— Когда ушел?

— Когда кони… застучали… В яму кинул… крышку закрыл.

Посадник переглянулся со мной. Мы разминулись с Крысоловом на какие-то минуты.

— А до этого? — продолжал выспрашивать посадник, стараясь не торопить ребенка. — Что он делал утром?

Мишка закрыл глаза. Видно было, как тяжело ему дается каждое слово.

— Голубь… прилетел. С бумажкой. Он читал… потом скомкал. И орал.

Мальчишка снова закашлялся, я придержал его за плечи, пока приступ не отступил.

— Что орал? — подался вперед Михаил Игнатьевич.

— Про Ворона… — просипел Мишка, облизывая пересохшие губы. — Что Ворон… опять юлит. Что под монастырь… его подведет.

Посадник замер. Лицо его вмиг осунулось, постарело лет на десять, а затем потемнело, словно напиталось сажей. Он медленно выпрямился, до скрежета стиснув челюсти.

— В лес, — глухо бросил он Ломову. В этом спокойствии было больше жути, чем в любом крике. — Если он уйдет — всё зря. Взять живым.

Ломов коротко кивнул и шагнул к выходу. Ярослав уже переминался с ноги на ногу, привычно положив ладонь на рукоять меча. Азарт скорой сшибки бил из него ключом.

— Сашка, ты с нами? — бросил он, оборачиваясь уже на ходу.

Я посмотрел на друга, а потом перевел взгляд на Мишку. Мальчишка снова начал мелко, часто дрожать. В этом дырявом сарае пробирало до самых костей, холод выстужал всё живое.

— Куда я поеду, Ярик? — ответил я ровно, кивнув на задыхающегося ребенка. — Он же ледяной весь. Ловите крысу, а у меня тут своя война. Оставлю его сейчас — и до вечера пацан не дотянет.

Ратибор, стоявший рядом, понимающе кивнул. Ярик смутился на секунду, осознав неуместность своего порыва, и хлопнул меня по здоровому плечу.

— Добро. Ждите вестей.

Они рванули к дверям. Заскрипел снег, тревожно заржали лошади, послышались отрывистые команды. Через пару мгновений частый топот копыт начал стремительно удаляться в сторону леса.

Мы остались на мельнице: я, посадник, Мишка и двое стражников из личной охраны Михаила Игнатьевича. При каждом выдохе изо рта вырывались густые облака пара. Ветер заунывно свистел в щелях между рассохшимися бревнами, нанося внутрь снежную крошку.

— Костер бы тут запалить, что ли, — поежился один из стражников, хмуро оглядывая пустой каменный пол и остатки сломанного табурета. — Заколеем.

— Бесполезно, — я снял свой теплый плащ и принялся плотно, как кокон, укутывать в него Мишку поверх еще одного плаща. — Тепло всё равно выдует, а от дыма он тут же зайдется в новом приступе и задохнется окончательно. У него от легких одни ошметки остались.

Я поднялся, осторожно подхватывая невесомый сверток с Мишкой на руки. В груди у него что-то влажно булькало при каждом неровном вдохе.

— Михаил Игнатьевич, здесь делать нам нечего. Уходим.

Посадник, всё ещё погруженный в тяжелые мысли, вскинул голову:

— Куда?

— В ближайшую избу. Мне нужна горячая печь и крутой кипяток, иначе я его не вытяну.

Стражники первыми вышли наружу. Я шагнул следом, пряча лицо от резанувшего по щекам ледяного ветра. Идти с ноющим плечом и ношей было то еще удовольствие, но Мишка в моих руках даже не шевелился, только сипло тянул воздух сквозь стиснутые зубы. Мы быстро спустились с холма к крайнему двору Бобровки.

В избу зашли без стука. Стражник просто толкнул тяжелую, обитую войлоком дверь плечом, и в полутемную горницу ворвались густые клубы морозного пара. Внутри чувствовался спасительный жар, пахло печеным хлебом, овчиной и прелой соломой. Хозяева — бородатый мужик и перепуганная женщина с целым выводком детей — шарахнулись по углам. И их можно понять: не каждый день к тебе в дом вламываются вооруженные дружинники и сам посадник в боярской шубе, неся на руках умирающего.

— Тихо, хозяева, не обидим, — быстро сказал я, проходя прямо к натопленной русской печи. Повернулся к женщине, которая жалась к стене, прикрывая собой младших:

— Мать, сдвинь утварь с лежанки, живо. Ребенок замерзает. И воды в котелке нагрей. Поживее сделаешь — серебром заплатим.

Услышав про серебро и поняв, что убивать и грабить не будут, хозяева тут же отмерли. Мужик проворно смахнул с печи какие-то старые тулупы и горшки, освобождая место, а женщина метнулась к ведрам с водой.

Я сгрузил Мишку прямо на горячую лежанку, чувствуя, как от натопленных кирпичей пышет спасительный жар.

Хозяйка проворно, сунула мне деревянную кружку с крутым кипятком и тут же отступила в темный угол к мужику.

— Травы есть? — бросил я ей, оглядывая потолок. — Чабрец, душица, мята? Что-нибудь от кашля?

— Вон там, батюшка, пучок висит… — она робко ткнула пальцем в сторону печной трубы.

Я сорвал сухой веник чабреца, безжалостно растер жесткие стебли прямо в кружку с кипятком и плеснул туда же щедрую дозу своего эликсира из фляги.

Вот теперь пора снова применить Дар.

Я обхватил кружку ладонями, пуская силу прямо в горячую воду. Варево коротко зашипело, по поверхности пошли мелкие пузыри, а в воздух поднялся терпкий пар, от которого у меня самого мгновенно прочистило нос. Впервые таким образом применяю свою силу, но удивляться некогда.

Я приподнял Мишку за плечи и поднес дымящуюся кружку к его лицу.

— Не пей, обожжешься. Дыши. Глубоко втягивай пар.

Мальчишка послушно вдохнул, закашлялся, снова вдохнул. Напитанный Даром пар сделал свое дело — целебное тепло проникло в легкие, заставляя окаменевшие мышцы расслабиться. Дыхание из рваного свиста превратилось в тяжелое, но ровное сопение. Пацан обмяк на горячих кирпичах.

Я со стуком поставил кружку на шесток и вытер пот со лба. От отдачи Дара привычно заныло раненое плечо.

Посадник тем временем мерил шагами тесную горницу. Ему приходилось пригибать голову, чтобы не скрести макушкой закопченные потолочные балки. Тяжелые сапоги глухо впечатывались в половицы.

— Воронов, — глухо произнес он, остановившись у замерзшего слюдяного оконца и глядя в мутную наледь. — Игнат Воронов. Мой личный секретарь.

Я молча подоткнул под спину Мишки хозяйский тулуп.

— Его все в канцелярии Вороном кличут, — продолжал Михаил Игнатьевич. Голос его становился всё суше, словно из него вымораживало жизнь. — Восемь лет при мне. Пишет мои указы. Распределяет казну. Составляет расписание разъездов. Знает, где стоят патрули и с кем я сегодня ужинаю.

Он резко обернулся. Под глазами у посадника залегли глубокие тени, губы сжаты от злости.

— Это он послал голубя утром. Больше некому. Я никому, кроме него и Ломова, не сказал про Бобровку. А Ломов всё время был на глазах. Восемь лет эта тварь сидела у меня под боком. Улыбалась, кланялась, подавала мне кубки с вином… и сливала все мои планы.

— Вернемся в город — возьмете его за жабры, — сказал я, поворачиваясь к посаднику. — Выбьете из него всё.

Посадник потер переносицу жесткими пальцами.

— Если не сбежит. Ворон не дурак, нюх у него звериный. Он думает: раз послал весточку на мельницу, значит Крысолов скрылся, оборвал концы в воду, и можно сидеть ровно. Главное, чтобы Ратибор с Яриком притащили эту лесную мразь живым. Без Крысолова Воронов просто вывернется наизнанку и скажет, что это навет и бред больного мальчишки. Мне нужен живой свидетель.

Дверь с грохотом распахнулась. В избу вместе с клубами морозного пара ввалились Ярослав и Ратибор. Ярик стянул окровавленную рукавицу и со злостью швырнул её на лавку. На скуле у него набухала свежая ссадина.

— Взяли? — Михаил Игнатьевич шагнул им навстречу.

— Взяли, — Ратибор отряхнул снег с плеч. Голос у воеводы был тяжелый, с глухой хрипотцой. — Мертвым. Лесную шваль порубили, а этот гад попытался к оврагу уйти. Дернулся прямо под копыта моему коню. Шею сломал насмерть. Обыскали — пусто. Ни бумаг, ни кошеля.

Я тихо выругался. Единственный свидетель, знавший всё о Гильдии, валялся в снегу. Тупик.

Посадник сцепил руки за спиной.

— Хреново, — процедил он. Но отчаяния в его голосе не было — только холодная злость. — Хреново, да не конец. Возвращаемся в город немедленно. Крысолов сдох, но у нас в канцелярии сидит очень жирная крыса. Возьмем Воронова, пока он не сообразил, что к чему.

Я перевел взгляд на Мишку. На раскаленных кирпичах печи, под действием моего эликсира и травяного пара, он перестал задыхаться, но грудь поднималась едва-едва, каждый вдох давался с влажным, надрывным сипом, а ведь действие Дара не вечно.

— Выезжайте, — сказал я, поднимаясь с табурета. — А я пацана в город не повезу.

Посадник остановился у порога, нахмурившись:

— Зачем он тебе здесь? Дома лекари, тепло.

— Он не доедет, — я кивнул на ссохшееся тельце под тулупом. — У него легкие как бумага. Если мы сейчас положим его на телегу и потащим по морозу да по ухабам — он околеет через две версты. Тряска спровоцирует новый спазм, и он просто захлебнется. Лечить надо здесь.

— Я остаюсь с Сашкой, — Ярослав тут же шагнул ко мне, отрезая все возражения. Повернулся к воеводе: — Ратибор, оставь мне двоих толковых ребят. Остальные пусть едут с вами.

Ратибор посмотрел на меня, потом на упрямое лицо княжича. Спорить не стал.

— Добро. Оставлю Ивана и Степана, подсобят в случае чего. Посадник, время не ждет. Ломов, собирай своих!

Дверь снова хлопнула, отсекая шум двора. Через пару минут снаружи загрохотали копыта, быстро удаляясь в сторону городского тракта. В избе повисла тишина, нарушаемая только треском поленьев в печи да хриплым дыханием ребенка. Хозяева жались по углам, стараясь не отсвечивать.

Ярослав подошел к печи, мрачно разглядывая синюшные тени под глазами Мишки.

— И что теперь? Эликсира твоего надолго не хватит. Да и не возьмет он такую заразу.

— Не возьмет, — согласился я. — Тут травками в кипятке не обойдешься. Мне нужно сварить настоящую вытяжку. Очень сильную, чтобы выжечь гной изнутри, пока пацан окончательно не сгорел.

Я повернулся к хозяину избы, который топтался у входа в клеть.

— Слушай, мужик. Где у вас тут в деревне можно знающих людей найти? Кто травами ведает, и где место есть спокойное, чтобы варку развернуть?