Шеф с системой. Экспансия

Глава 20

Шпион ушёл, унося в кармане горсть серебра.

Михаил Игнатьевич остался один. Сидел за столом, сложив руки перед собой, и смотрел на догорающую свечу. Воск стекал по подсвечнику, собираясь внизу мутной лужицей.

Илья Петрович Вершинин человек, которого Михаил Игнатьевич знал много лет. С которым пил на свадьбах и поминках, спорил на заседаниях Веча, делил радости и горести городской жизни.

Сегодня днём этот человек поехал к Белозёрову. Пробыл час, может, больше. О чём говорили неизвестно, но догадаться нетрудно, учитывая что Вершинин к Белозерову не приближался никогда.

Посадник поднялся из-за стола и подошёл к окну. За стеклом темнел вечерний город.

Только вчера он ещё был хозяином этого города, а сегодня похоже, что уже нет.

Михаил Игнатьевич налил себе вина из кувшина, который стоял на столе и выпил одним глотком, не чувствуя вкуса.

Вече потеряно. Он понял это сразу, как только шпион назвал имена. Вершинин — это мнение старых родов. Позиция тех, кто веками решал судьбу города. Если Вершинин поехал к Белозёрову — значит, Совет уже всё решил. Без него.

Они выбрали нового хозяина и теперь будут ждать момента, чтобы объявить об этом вслух.

Посадник снова налил вина. На этот раз пил медленно, давая себе время подумать.

Двенадцать лет он служил этому городу, а не своему карману. Строил дороги, укреплял стены, судил по справедливости, защищал слабых от сильных. Не всегда получалось, но он старался.

И вот такая награда. Стоило ему один раз попытаться изменить застывший порядок, сделать что-то новое, дать шанс тем, кто его никогда не имел — и старые волки тут же сбились в стаю. Зарычали, оскалились, побежали искать нового вожака.

Конечно, Белозёров. Кто ещё мог стоять за всем этим? Крысолов, покушение на Веверина, отравление свидетельницы, побег Воронова — всё вело к нему. Михаил Игнатьевич знал это, но не мог доказать. Теперь уже и не нужно доказывать. Белозёров победил без всяких доказательств — просто потому, что умел говорить нужные слова нужным людям.

Посадник отставил бокал и посмотрел на свои руки. Эти руки ещё могут держать меч, подписывать указы и сжаться в кулаки наконец!

Пусть Вече отвернулось, но он будет драться до конца, потому что сдаться — значит признать, что они правы. Что старый порядок лучше нового, а безродные должны знать своё место.

Нет. Он найдёт способ. Всегда находил.

Михаил Игнатьевич допил вино и поставил бокал на стол.

Сначала нужно спасти то, что ещё можно спасти и подготовиться к осаде.

Он подошёл к двери и распахнул её.

— Ломова ко мне, — бросил он стражнику в коридоре. — Немедленно.

Ломов явился через несколько минут.

Вошёл быстро, по-военному, остановился у порога. Лицо напряжённое, глаза настороженные — видно, почуял, что дело серьёзное.

— Вызывали, Михаил Игнатьевич.

— Закрой дверь и сядь.

Ломов закрыл дверь, но садиться не стал. Остался стоять.

Посадник не стал тянуть.

— Марго. Девка, которая на Веверина покушалась. Она ещё в подвалах?

— Там, — Ломов кивнул. — Под охраной, как вы приказали. Кормим, поим, лекарь заходит раз в день. Оклемалась почти, даже разговаривает нормально.

— Забирай её оттуда. Сейчас же.

Ломов моргнул. На его лице появилась растерянность..

— Забирать? Куда? Управа — самое надёжное место в городе. Тут стены толстые, охрана круглые сутки, мышь не проскочит.

— Управа скоро будет не моя, Анатолий.

Ломов смотрел на него, и посадник видел, как до начальника стражи доходит смысл сказанного.

— Что случилось? — голос Ломова стал глухим.

— Вершинин сегодня ездил к Белозёрову. Ты понимаешь, что это значит?

Ломов понимал. По его лицу было видно, что понимал.

— Суки, — процедил он сквозь зубы. — Продажные суки. Вы столько лет…

— Не важно, — оборвал посадник. — Важно то, что завтра или послезавтра они соберут Вече и попытаются меня снять. Когда это случится — Управа перейдёт к новому посаднику. Со всем, что в ней есть. Включая свидетельницу.

— Марго, — Ломов кивнул, уже понимая.

— Марго. Единственная живая ниточка к этому ублюдку. Крысолов мёртв, Воронов сбежал. Она — всё, что у нас осталось. Если Белозёров до неё доберётся…

— Не доберётся, — Ломов шагнул вперёд. — Куда везти?

Посадник помолчал, обдумывая варианты.

— К Веверину сходи и споси. Этот… — он усмехнулся, — … этот парень умеет защищать своё и голова у него работает. Поговори с ним, посоветуйся. Может, у него есть идеи, куда её спрятать понадёжнее. В ту же Бобровку, к брату — там её точно искать не станут.

— Сделаю, — Ломов кивнул. — Сегодня ночью вывезу, пока темно. Никто не увидит.

— Хорошо.

Ломов развернулся к двери, но на полпути остановился. Обернулся.

— Михаил Игнатьевич.

— Что?

— Если они вас снимут… что тогда?

Посадник посмотрел на человека, который служил ему верой и правдой. Который стоял рядом в самые тяжёлые дни, не предал и не усомнился.

— Тогда ты будешь свободен от присяги, Анатолий. Сможешь служить новому хозяину или уйти — как захочешь.

— Я спрашиваю не про себя.

— Знаю, — посадник кивнул. — Я буду драться, Анатолий. Не я это начал. Они думают, что уже победили. Пусть думают. У меня ещё есть козыри.

— Какие?

— Скоро узнаешь, а пока — делай, что сказано. Забирай девку и вези в Бобровку или куда Веверин посоветует. И держи язык за зубами.

Ломов кивнул и вышел.

Михаил Игнатьевич остался один. Посидел ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Потом тяжело поднялся из-за стола и подошёл к шкафу, где висели ключи.

Связка была старой. Некоторые ключи он не использовал годами, некоторые — десятилетиями. Сейчас ему нужен был один длинный, с витой головкой, почерневший от времени.

Ключ от архива.

Коридоры Управы были пусты в этот час.

Михаил Игнатьевич шёл по ним, держа в руке масляный фонарь. Пламя качалось, отбрасывая на стены пляшущие тени. Шаги гулко отдавались в тишине.

Мысли крутились в голове, наползая одна на другую.

Играть по правилам больше нет смысла. Он это понял ещё там, в кабинете, глядя на догорающую свечу. Правила существуют для тех, кто в них верит. Белозёров и его новые друзья из Совета не верят ни во что, кроме собственной выгоды. Они используют правила как оружие — бьют ими врагов и отбрасывают, когда те становятся неудобны.

Значит, нужно найти другое оружие. Такое, против которого их правила не работают.

Посадник спустился по лестнице на первый ярус, потом на второй. Здесь уже было темнее — факелы на стенах горели через один, пахло сыростью и плесенью. Редкие двери вели в кладовые и чуланы, набитые старым хламом, который никто не разбирал десятилетиями.

Но ему было нужно ещё ниже.

В конце коридора пряталась узкая дверь, обитая железом. Михаил Игнатьевич остановился перед ней и вытащил связку ключей.

За дверью была лестница, уходящая вниз.

Посадник начал спускаться. Стены сужались, потолок нависал всё ниже. Воздух становился тяжёлым, затхлым, пропитанным запахом старой бумаги.

Городской архив.

Сюда не заглядывали десятилетиями. Может, дольше. Когда Михаил Игнатьевич только стал посадником, старый архивариус показал ему это место и объяснил, что здесь хранится. История города, записанная на пергаменте и бересте. Указы прежних посадников, договоры с князьями, решения Веча за последние триста лет. Всё, что делало Вольный Град — Вольным Градом.

Тогда посадник спустился сюда один раз, огляделся и ушёл. Пыльные сундуки, полуслепой старик-хранитель, все это казалось ненужным. Прошлое, которое никому не интересно.

Теперь он думал иначе.

В прошлом скрывалось оружие. Он знал это, чувствовал. Где-то в этих сундуках лежала бумага, которая могла сломать игру Белозёрову и заставить его прихвостней подавиться собственной победой.

Нужно только найти.

Лестница кончилась. Михаил Игнатьевич оказался в низком, сводчатом помещении, заставленном сундуками и полками. Пыль лежала везде — на крышках, на полу, на редких столах, за которыми когда-то работали переписчики.

В самом дальнем углу, за горой ветхих свитков, горел огонёк.

Посадник шагнул вперёд, поднимая фонарь повыше. Свет выхватил из темноты согнутую фигуру за столом — старик, худой как скелет, в засаленном кафтане. Седые волосы торчали клочьями, пальцы, покрытые старческими пятнами, перебирали страницы древней книги.

Тот самый Архивариус все еще работал здесь. Он приходил и уходил когда хотел.

Старик поднял голову на звук шагов. Прищурился, пытаясь разглядеть пришельца в темноте.

— Кто здесь? — голос был скрипучим, надтреснутым. — Кого принесло в мою берлогу?

— Это я, старик, — Михаил Игнатьевич вышел на свет. — Мишка.

Архивариус моргнул. Потом медленно, кряхтя, поднялся со своего табурета и поклонился.

— Михаил Игнатьевич. Вот уж не чаял… Думал никогда в архивах не покажитесь.

— Я тоже так думал, — посадник поставил фонарь на стол и огляделся. — Мне нужна твоя помощь.

— Моя? — старик хихикнул беззубым ртом. — Какая от меня помощь? Я тут только пыль стерегу да мышей кормлю.

— Ты стережёшь память города.

Архивариус замолчал и посмотрел на посадника внимательным взглядом. Михаил Игнатьевич вдруг понял, что глаза у старика вовсе не слепые..

— Память города, — повторил архивариус медленно. — Да, это верно. Память и есть. Что вам нужно, Михаил Игнатьевич? Зачем спустились в мой склеп?

Посадник сел на табурет напротив старика. Помолчал, собираясь с мыслями.

— Мне нужно найти одну бумагу, — сказал он наконец. — Очень старую. Очень важную.

— Какую именно?

— Ту, которая всё изменит.

Архивариус слушал внимательно, склонив голову набок.

Михаил Игнатьевич говорил тихо. Не потому что боялся чужих ушей — здесь, в этом склепе, их точно не было. Просто слова, которые он произносил, требовали тишины. Они были слишком тяжёлыми для громкого голоса.

Когда посадник закончил, старик долго молчал. Он сидел неподвижно, глядя куда-то сквозь Михаила Игнатьевича, и пальцы его, лежавшие на столе, мелко подрагивали.

— Вы понимаете, о чём просите? — спросил он дрожащим голосом.

— Понимаю.

— Михаил Игнатьевич… — архивариус сглотнул, кадык дёрнулся на тощей шее. — Да ведь это… Это же устои порушит. Вече взвоет. Этим правом лет двести никто не пользовался. Может, и больше.

— Знаю.

— Город на дыбы встанет! Купцы, бояре, Совет — все против вас пойдут! Это же…

— Старик, — посадник перебил его. — Вече мне больше не указ. Совет меня уже предал. Купцы и бояре выбрали нового хозяина. Мне нечего терять.

Архивариус смотрел на него расширенными глазами. Руки его, до этого просто дрожавшие, теперь тряслись так, что было слышно, как ногти стучат по столешнице.

— Но если вы это сделаете…

— Если я это сделаю — они пожалеют, что связались со мной. Все. До единого.

Архивариус медленно перекрестился. Потом ещё раз. Губы его беззвучно шевелились — молился или проклинал, не разобрать.

— Найдёшь? — спросил посадник.

Старик закрыл глаза. Посидел так несколько секунд, будто собираясь с силами. Потом открыл и посмотрел на Михаила Игнатьевича без страха.

— Найду, — сказал он. — Если оно ещё существует — найду. Но мне нужно время.

— Сколько?

— До утра. Может, дольше. Свитки времён прадедов… они в самых дальних сундуках. Там всё перепутано, переложено. Крысы погрызли половину. Но я найду, Михаил Игнатьевич. Если оно есть — найду.

— К утру нужная бумага должна лежать у меня на столе, — посадник поднялся. — Это не просьба.

— Понял.

Архивариус тоже встал — с трудом, опираясь на край стола. Кости его хрустнули, спина согнулась ещё сильнее. Он взял со стола тусклую свечу и поковылял к дальней стене, где громоздились древние сундуки, покрытые слоем пыли в палец толщиной.

Михаил Игнатьевич смотрел ему вслед.

Старик остановился у первого сундука, откинул крышку, запустил руки и начал перебирать содержимое, бормоча что-то себе под нос.

Посадник не уходил. Стоял в темноте подвала, слушая шорох пергамента и бормотание старика.

Он знал, что проиграл битву за город.

Пусть думают, что победили, радуются и строят планы на будущее.

Он им это будущее сломает одним правом, о котором все давно забыли.

Если старик найдёт то, что нужно — а он найдёт, должен найти — Белозёров и его прихвостни узнают, что такое настоящая война.

Михаил Игнатьевич развернулся и пошёл к лестнице. Он знал одно: если ему суждено упасть — он упадёт так громко, что этот город будет помнить ещё сто лет.