Шеф с системой. Экспансия

Глава 19

Еремей Захарович Белозёров сидел у камина и смотрел на огонь.

Пламя плясало за кованой решёткой, отбрасывая на стены кабинета рыжие блики. В комнате было тепло, тихо и пахло сандаловым деревом. Идеальный вечер для того, чтобы выпить подогретого вина и подумать о вечном.

Но думал Еремей Захарович о другом.

Посадник вернулся в город. Его видели у ворот ещё засветло — усталого, злого, в грязном плаще и без арестованного. Это было главное — без арестованного. Значит, Крысолова не взяли. Он либо ушёл, либо сдох. Оба варианта устраивали Белозёрова одинаково. Мёртвый молчит надёжнее, чем беглый, но и беглый — не проблема.

Воронов тоже вовремя ушёл и без следов. Хороший был секретарь у Михаила Игнатьевича — столько лет под боком, и ни разу не попался.

В дверь постучали.

— Войди, — сказал Белозёров, не оборачиваясь.

Дверь открылась, и в кабинет шагнул капитан «Серых плащей».

— Еремей Захарович, — капитан остановился у порога. — Вызывали.

— Вызывал. Садись.

Капитан сел на край стула. Белозёров наконец отвернулся от огня и посмотрел на него.

— Рассказывай.

— Плохо, — капитан не стал ходить вокруг да около. — Ломов озверел. Его люди шерстят город, хватают всех подряд. Троих моих взяли сегодня — ни за что, просто шли по улице. Обыскали, продержали полдня в Управе, потом выпустили. Парни злятся. Хотят ответить.

Белозёров молчал, глядя на капитана. Тот выдержал взгляд.

— Нет.

— Что — нет?

— Никаких ответов. С этого момента вы — тени. Ваши люди сидят по домам и не отсвечивают. Я говорил что вы должны хватать курьеров Веверина, помнишь? Так вот, отменяем.

— Еремей Захарович, они же нас…

— Это приказ, — Белозёров не повысил голос, но капитан осёкся на полуслове. — Нужно потерпеть и не высовываться. Благо недолго осталось терпеть. Скоро всё изменится.

Капитан смотрел на него, ожидая объяснений. Не дождался.

— Передай своим, — продолжил Белозёров. — Кто сорвётся — ответит передо мной. Ты меня знаешь.

— Знаю, — капитан кивнул. — Будет сделано.

— Иди.

Капитан встал, поклонился и вышел. Дверь закрылась за ним бесшумно.

Белозёров остался один. Он снова повернулся к огню.

Гонец должен был быть уже на подъезде к Княжеграду. Пару дней на ответ, может, меньше — если Всеволод Ярославич поймёт срочность. А он поймёт. Деньги — универсальный язык, который понимают все.

Посадник мечется по городу, ищет врагов и не находит. Пусть мечется и показывает всему Вече, какой он нервный и неуравновешенный. Каждый его шаг — гвоздь в крышку собственного гроба.

Терпение — это тоже оружие. Иногда — самое страшное.

Гости прибыли через час после ухода капитана.

Их было четверо — самые уважаемые люди Вольного града, чьи лавки стояли на главном торгу ещё при дедах нынешних дедов.

Старые деньги и такая же кровь Люди, которые привыкли, что мир устроен определённым образом, и очень не любили, когда кто-то пытался этот порядок менять.

Белозёров принял их в малой гостиной — в уютной комнате с мягкими креслами и столиком, уставленным закусками. Сбитень с вином дымился в серебряном кувшине, на блюдах лежали солёные грузди и копчёная рыба. Всё располагало к неспешной, доверительной беседе.

— Благодарю, что пришли, господа, — Еремей Захарович сам разлил сбитень по чашкам. — Времена тревожные, не всякий решится выйти из дома после заката.

— Патрули на каждом углу, — проворчал Савельев, принимая чашку. — Будто война началась. Моего приказчика сегодня трижды останавливали, пока он от склада до дома дошёл. Трижды! Спрашивали, куда идёт, зачем идёт, что несёт. Это что такое, Еремей Захарович? Мы в осаждённом городе живём?

— Посадник нервничает, — Белозёров пожал плечами. — После всей этой истории с покушением на убийцу Веверина он видит врагов за каждым углом.

— На Веверина, — Рогов скривился, будто проглотил что-то кислое. — Повар. Безродный выскочка и ради него Михаил Игнатьевич превращает город в казарму.

— Не только ради него, — мягко сказал Белозёров.

Гости переглянулись.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Ухов.

Еремей Захарович отпил сбитня, не торопясь с ответом. Пусть подождут и почувствуют, что сейчас услышат кое-что важное.

— Вы слышали об указе? — спросил он наконец. — О Слободке?

— Какой указ? — Телятников нахмурился. — Я ничего не слышал.

— Неудивительно. Михаил Игнатьевич не стал объявлять его громко. Просто тихо подписал бумагу и положил в стопку. Слободка теперь официально — торгово-ремесленный район под протекторатом посадника.

Четыре пары глаз уставились на Белозёрова.

— Что это значит? — медленно спросил Савельев.

— Это значит, Прокоп Данилович, что весь сброд, который раньше не смел и носа высунуть с окраины, теперь получил право торговать. Без ваших пошлин и оглядки на ваши родовые места на рынке.

— Не может быть, — Рогов побледнел. — Это же… это против всех уставов!

— Уставы пишут люди, Данила Петрович. И люди же их переписывают. Михаил Игнатьевич решил, что старые порядки его больше не устраивают. Он хочет новый город, где слободские ремесленники будут стоять вровень с вашими лавками. Где какой-нибудь кузнец из подворотни будет торговать рядом с вами на главном торгу.

— Да он рехнулся! — Ухов грохнул чашкой о стол. — Вече этого не допустит!

— Вече пока молчит, — Белозёров покачал головой. — Вече ждёт, смотрит, принюхивается. Они не любят лезть в драку первым.

— Но мы же… — начал Телятников.

— Вы — важная часть Веча, но не всё Вече. Есть те, кому перемены на руку или те, кто боится связываться с посадником. Другие просто выжидают, чтобы примкнуть к победителю.

Белозёров поставил чашку и обвёл гостей взглядом.

— Вы понимаете, что происходит, господа? Михаил Игнатьевич рушит устои, на которых этот город стоял веками. Ваши деды строили торг, ваши отцы его расширяли, вы сами вкладывали в него всю жизнь, а теперь приходит какой-то повар, нашёптывает посаднику на ухо красивые слова — и всё, чего вы добились, превращается в пыль.

— Веверин, — прошипел Савельев. — Это всё он, да?

— А кто ещё? Посадник двенадцать лет правил городом и ни разу не трогал старые порядки. И тут вдруг — указ о Слободке, торгово-ремесленный район, протекторат. Откуда это взялось? Кто нашептал? Кто объяснил, как выгодно будет торговать с окраины, минуя главный торг?

— Выскочка, — Рогов сжал кулаки. — Мальчишка, который возомнил себя хозяином города.

— Не мальчишка, — поправил Белозёров. — Боярин. Он же боярство имеет, а за ним Соколовы. Они ему боярство и вернули. Забыли? За какие заслуги — одному богу известно, но факт остаётся фактом: у посадника появился фаворит и этот фаворит меняет город под себя.

Растерянные и злые гости переглядывались. Именно то, что нужно.

— Есть ещё кое-что, — сказал Белозёров, когда пауза затянулась. — То, о чём вы, возможно, не слышали или слышали, но не придали значения.

— Что ещё? — Савельев поднял голову. — Куда уж хуже?

— Веверин готовит новую затею. Десятки мальчишек и мужиков, оборванцев со всей Слободки. Их чему-то учат, выдают сумки, объясняют маршруты.

— Зачем? — нахмурился Рогов.

— Доставка, — Белозёров произнёс это слово так, будто оно было ругательством. — Еда на дом. Человек сидит у себя в тереме, посылает слугу с запиской в трактир Веверина — и через час ему приносят горячий ужин прямо к порогу. Не нужно идти на торг, даже выходить из дома не нужно.

Телятников хмыкнул:

— И что в этом плохого? Богатеи всегда посылали слуг за едой.

— Слуг — да. На торг. В лавки. Мимо ваших прилавков, Кузьма Игнатьевич. А теперь представь другое. Мальчишки носятся по городу с сумками, минуя торговые ряды. Еда идёт напрямую от Веверина к покупателю. Никаких посредников.

— Так ведь это только еда, — неуверенно сказал Ухов.

— Сегодня — еда, — Белозёров наклонился вперёд, понизив голос. — А завтра? Ткани, меха, зерно — всё можно возить в сумках, если сумки достаточно большие. Послезавтра — письма, записки, сообщения. Люди начнут передавать друг другу что угодно, минуя городские заставы и таможни. А потом — оружие. Яды. Всё, что можно спрятать и пронести незаметно.

Он откинулся назад и развёл руками.

— Порядок держится на контроле, господа. На том, что мы знаем, кто что везёт, продаёт и покупает. Веверин создаёт систему, которая этот контроль обходит и посадник ему потворствует.

Савельев медленно покачал головой.

— Я думал, он просто повар. Трактирщик, который хорошо готовит.

— Он не просто повар, Прокоп Данилович. Он — разрушитель. Всего, на чём этот город стоит. Торговых уставов, цеховых правил, самого порядка вещей. И пока он сидит за плечом у Михаила Игнатьевича, нашёптывает ему свои идеи — нам всем грозит беда.

— Надо что-то делать, — Рогов стукнул кулаком по подлокотнику. — Нельзя же просто сидеть и смотреть!

— Делать — что? — Белозёров пожал плечами. — Идти к посаднику? Жаловаться на его любимца? Он вас выслушает, покивает, а потом выставит за дверь. Идти на Вече? Вече пока на стороне Михаила Игнатьевича — или, по крайней мере, не против него.

Ухов посмотрел на него исподлобья.

— Ты что-то знаешь, Еремей Захарович. Что-то, чего не говоришь.

Белозёров выдержал его взгляд.

— Я знаю многое, Фёдор Лукич, но не всем знанием стоит делиться. Скажу одно: события уже запущены. Очень скоро в этом городе всё изменится. Вопрос только в том, на чьей стороне вы окажетесь, когда это случится.

Гости переглянулись. В их глазах Белозёров наконец увидел готовность встать на сторону того, кто пообещает им вернуть старый, понятный, удобный мир.

— Мы с тобой, Еремей Захарович, — сказал наконец Савельев. — Что бы ты ни задумал — мы с тобой.

Остальные закивали.

Белозёров улыбнулся и поднял чашку с остывшим сбитнем.

— За старые времена, господа, и за то, чтобы они вернулись.

Чашки сошлись с глухим стуком.

Вершинин приехал на следующий день, к обеду.

Белозёров как раз заканчивал трапезу, когда слуга доложил о госте. Илья Петрович Вершинин — член Совета господ, один из тех, кто решал, какие вопросы выносить на Вече, а какие хоронить в бумагах. Человек, который последние двадцать лет держался подчёркнуто в стороне от Белозёрова.

И вот он сидит в кресле напротив, пьёт сбитень и смотрит на Еремея Захаровича так, будто видит его впервые в жизни.

— Не ожидал тебя у себя, Илья Петрович, — сказал Белозёров, когда молчание затянулось. — Чем обязан?

Вершинин поставил чашку на стол.

— Совет собирался сегодня утром, — сказал он. — Без посадника. Обсуждали… положение дел.

— И как положение дел?

— Плохое, — Вершинин не стал ходить вокруг да около. — Михаил Игнатьевич потерял берега. Указ о Слободке, усиленные патрули, аресты без суда и следствия. Вече недовольно.

— Мне ли не знать, — Белозёров кивнул. — Моих людей тоже хватают.

— Знаю. Потому и пришёл.

Вершинин помолчал, собираясь с мыслями.

— Совет принял решение, Еремей Захарович. Не единогласно, но большинством. Мы больше не поддерживаем посадника. Если дело дойдёт до Веча — мы будем голосовать против него.

Белозёров не шевельнулся.

— Это серьёзное заявление, Илья Петрович.

— Серьёзные времена. Мы не хотим смуты и крови. Мы хотим, чтобы всё было как раньше. По правилам. А Михаил Игнатьевич эти правила рушит.

— И вы решили прийти ко мне.

— А к кому ещё? — Вершинин развёл руками. — Ты — единственный, кто не боится ему противостоять и у кого есть силы и средства. Вече это понимает. Пришло время определяться, на чьей мы стороне.

Он наклонился вперёд, глядя Белозёрову в глаза.

— Мы — на твоей, Еремей Захарович. Я пришёл сказать тебе это от имени Совета. Что бы ты ни задумал — мы поддержим. Когда придёт время действовать — мы будем рядом.

Белозёров некоторое время молчал, а потом просто кивнул так, словно это и должно было случиться.

— Благодарю за доверие, Илья Петрович, — сказал Белозёров наконец. — Передай Совету: я ценю это и не подведу.

— Я знал, что ты так скажешь, — Вершинин поднялся. — Потому и приехал сам, а не послал кого-нибудь.

Он направился к двери, но на пороге обернулся.

— Я никогда не думал, что приду к тебе, Еремей Захарович. Никогда. Но Михаил Игнатьевич не оставил нам выбора.

— Времена меняются, Илья Петрович. Люди — тоже.

Вершинин кивнул и вышел.

Белозёров остался один. Он подошёл к окну и посмотрел на дневной город. Солнце стояло высоко, по улицам сновали люди, где-то кричал торговец, расхваливая товар.

Совет принял сторону. Вече готово голосовать против посадника. Михаил Игнатьевич ещё сидит в своём кабинете, но он уже один.

А ведь Вершинин даже не знает про ревизора. Никто из них не знает. Они пришли к Белозёрову сами, по своей воле, потому что испугались перемен и захотели вернуть старый порядок.

Никто не узнает, что колесо закрутилось гораздо раньше, что письмо ушло в Княжеград ещё до того, как Совет собрался на своё тайное заседание.

Пусть думают. Главное — результат.

А результат уже близко.