Шеф с системой. Экспансия

Глава 21

Утро выдалось морозным и ясным.

Я стоял на крыльце трактира и смотрел на свою армию. Три десятка пацанов от двенадцати до пятнадцати лет толпились во дворе, переминаясь с ноги на ногу и дыша паром. Обычные слободские и портовые мальчишки — в тулупчиках и валенках, с румяными щеками и любопытными глазами. Толкались, перешёптывались, хихикали. Некоторые знали друг друга, некоторые — нет, но все смотрели на меня с одинаковым интересом.

Угрюмый и Щука обошли дворы, поговорили с родителями, объяснили, что к чему. Работа честная, деньги заплатим и опасности никакой. Матери поворчали для порядка, но отпустили — лишний медяк в семье никогда не помешает.

— Значит так, — я прошёлся вдоль толпы. — Меня зовут Александр Веверин. Хозяин этого трактира. Сегодня вы начинаете работать. За хорошую работу и платить буду хорошо.

По толпе прошёл оживлённый шёпоток.

— Каждый из вас получит стопку вот таких листовок, — я поднял над головой лист с нарисованным кругом пиццы и крупными буквами внизу. — На них написано, что такое пицца и как её заказать в трактире «Веверин». Ваша задача — раздать эти листовки по всему городу. Раздавать тем, у кого есть деньги. Приказчикам в лавках, слугам в богатых домах, купцам на торгу.

— А если не возьмут? — спросил вихрастый паренёк из первого ряда.

— Возьмут. Вы подходите вежливо, говорите: «Добрый день, это из трактира Веверина, угощаем новостями». Протягиваете листовку, кланяетесь и идёте дальше. Не кидаете, не суёте насильно, не хамите. Вежливо и с улыбкой. Кто нахамит или устроит драку — вылетит и больше работы не получит. Ясно?

— Ясно! — хор голосов получился дружнее.

Я достал из кармана кошель и потряс им. Звякнуло серебро.

— Каждый получит часть денег сейчас, а остальное — вечером, когда вернётесь с пустыми руками. Кто принесёт обратно больше половины нераздаными — получит меньше. Кто потеряет листовки или продаст на растопку — не получит ничего и больше сюда не придёт. Вопросы?

Вопросов не было. Глаза у пацанов загорелись.

В стороне, у забора, стояли Угрюмый и Щука. Рядом с ними — пятеро их людей, которые знали город как свои пять пальцев.

— Угрюмый, — я кивнул ему. — Давай.

Тот шагнул вперёд.

— Так, орлы, слушаем внимательно, — голос у него был весёлый. — Сейчас разбиваемся по шестеро. Каждой группе — свой район. Не толкаемся, не шумим, делаем всё как боярин сказал. Старшие покажут дорогу и присмотрят, чтобы никто вас не обидел. Всё понятно?

— Понятно! — пацаны закивали.

Щука добавил, чуть усмехнувшись:

— И матерям потом не жалуйтесь, что устали. Сами напросились — сами и работайте. Кто хорошо себя покажет, того и завтра позовём.

Люди Угрюмого и Щуки начали разбивать ребят на группы. Делали это спокойно, без крика — кого за плечо придержали, кому рукой махнули, куда идти. Пацаны слушались охотно.

Я тем временем подозвал своих — Антона, Сеньку, Федьку и Лёшку. Они стояли чуть в стороне и смотрели на происходящее с интересом.

— Вы четверо — старшие, — сказал я им. — Каждый берёт под себя одну-две группы. Не командуете — присматриваете. Следите, чтобы пацаны не разбежались, не заблудились и не нарвались на неприятности. Если что-то пойдёт не так — сразу ко мне или к Угрюмому. Справитесь?

— Справимся, — Антон кивнул за всех.

Через десять минут двор опустел. Пацаны разбежались по городу, унося с собой стопки листовок. Мои ребята ушли с ними.

Угрюмый подошёл ко мне.

— Тридцать ребят, — сказал он. — Думаешь, хватит?

— На первый раз — хватит. Посмотрим, как сработают. Если нормально — завтра добавим ещё.

— Мои по маршрутам раскинуты. Если кто из чужих сунется — разберёмся.

— Только без лишнего.

— Само собой.

— Саша, — голос Щуки. — Ты куда сейчас?

— К Елизарову. Дело есть.

— Подстраховка нужна?

— Нет. Елизаров свой.

Угрюмый кивнул. Я накинул тулуп и двинулся к центру. День обещал быть длинным.

Слуга провёл меня через просторные сени особняка Елизарова в кабинет на втором этаже. Данила Петрович сидел за столом, заваленным бумагами, и смотрел на меня таким взглядом, каким смотрят на человека, который задолжал денег и не отдаёт. Губы поджаты, брови сведены, пальцы барабанят по столешнице.

— Явился, — сказал он вместо приветствия. — А я уж думал, ты в столицу сбежал.

— Здравствуй, Данила Петрович.

— Здравствуй, здравствуй. Два дня, Веверин. Два дня я тебя жду. Туши лежат, все потребное закуплено, ящики готовы, мужики без дела слоняются — а тебя нет. Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?

Я молча прошёл к столу и сел на стул напротив. Елизаров продолжал сверлить меня взглядом.

— Я человек терпеливый, — продолжал он. — Но когда мне обещают и не делают — терпение кончается. Мы договорились, Веверин. Ты дал слово. А слово для купца — это…

— Данила Петрович, — я поднял руку, останавливая его. — Ты слышал, что на меня было покушение?

Он осёкся.

— Какое покушение?

— В моём трактире. На открытии. Нож в спину, прямо на кухне.Я тогда никому не сказал, потому что марку надо держать.

Елизаров моргнул. Пальцы перестали барабанить.

— Я ничего такого не слышал, — сказал он медленно. — Каким образом?

— Марго помнишь? Официантку? Наёмницей оказалась. Думаю, что Белозеров подослал, но доказательств нет. Ударила ножом, пока я тирамису собирал. Выжил чудом — Екатерина Вяземская предупредить успела.

— Мать твою… — Елизаров откинулся на спинку кресла. — И ты молчал?

— Некогда было говорить. После покушения наёмницу взяли, а потом её отравили прямо в подвале Управы. Я варил противоядие из подручных средств, чтобы ее вытащить. Она заговорила. Потом мы с посадником ездили брать посредника, который за всем этим стоит.

Елизаров слушал молча, не перебивая.

— Человека мы не взяли, — продолжал я. — Он сдох раньше, чем мы до него добрались. Зато нашли мальчишку девяти лет, которого этот ублюдок держал в яме под мельницей. Как заложника. Брат той самой наёмницы. Пацан умирал от чахотки. Я остался его вытаскивать.

— Веверин…

— Подожди. Ночью я пошёл в лес за травами для лекарства. Зимой, в мороз, в Чёртову падь. Там на нас напала волчья стая. Голов восемь, может, больше. Вожака я чеканом отоварил, остальных — мои люди. Двое раненых. Потом до утра варил зелье в церковной просвирне, вместе с местным попом и деревенским пропойцей. Мальчишку мы вытащили.

Я замолчал. Елизаров смотрел на меня так, будто видел впервые.

— И всё это, — добавил я, — из-за Белозёрова. Так что извини, Данила Петрович, что не пришёл вовремя. Был занят.

Елизаров провёл ладонью по лицу.

— Чёрт, — сказал он наконец. — Веверин, я ж не знал. Думал — загулял или забил на дело. А тут такое…

— Рану показать? На плече, от ножа. Или позвать Ярослава Соколова, он подтвердит. Он был со мной в том лесу.

— Княжич Соколов?

— Он самый.

Елизаров помолчал. Потом встал, подошёл к шкафу в углу и достал оттуда кувшин и две чарки. Налил обе до краёв, одну подвинул мне.

— Пей, — сказал он. — И я выпью. За то, что ты живой.

Мы выпили. Вино было хорошим — терпким, с приятным послевкусием. Елизаров знал толк в своём товаре.

— Значит, Белозёров, — купец поставил чарку на стол. — Я слышал, что он тебя не любит. Но чтобы убийц подсылать…

— Так.

— И посадник в курсе?

— В курсе, но он пока вслух не говорит, что это Белозеров. Сам понимаешь почему. Я тебе все это рассказываю, чтобы ты ничего про меня такого не думал. Надо ли говорить что мой рассказ только для твоих ушей?

Елизаров покачал головой.

— Веверин, я тебя уже за разгильдяя держал, когда ты не явился и пропал. Думал — молодой, борзый, язык без костей, а как до дела дойдёт — в кусты. А ты, выходит…

— Выходит, — я пожал плечами. — Так что насчёт хамона, Данила Петрович? Туши ещё годятся?

Он усмехнулся.

— Годятся. Ледник у меня хороший, там и месяц пролежат. Когда начнём?

— Сегодня. Прямо сейчас, если ты не против.

Елизаров встал и расхохотался.

— Не против. Вот теперь я вижу, что связался с правильным человеком. Ох, Сашка. Ну и жизнь ты живешь. Пока внукам рассказывать все будешь они у тебя постареют. Пошли, покажу, что приготовил. И расскажешь по дороге, как ты того вожака чеканом завалил. Люблю такие истории.

Мы вышли из кабинета, и я поймал себя на мысли, что этот день начался лучше, чем я ожидал.

Склад Елизарова встретил меня прохладой.

Просторное помещение с толстыми каменными стенами держало холод идеально. Вдоль стен тянулись прочные стеллажи, в углу громоздились мешки, а в центре, на длинных дубовых столах, лежали окорока. Два десятка отборных задних свиных ног.

Я подошёл ближе, чувствуя, как просыпается профессиональный азарт. Мясо было великолепным. Глубокий, рубиново-красный цвет мышечных волокон перемежался тонкими, как паутинка, прожилками жира — идеальная мраморность. Край каждого окорока венчал толстый слой белоснежного, плотного сала, которое при правильной ферментации приобретёт тот самый привкус и будет таять на языке. Свежий, чуть сладковатый запах качественной свинины говорил о том, что животные питались зерном, а кровь спустили безупречно.

— Ну как? — Елизаров стоял рядом, скрестив руки на груди.

— Идеально, Данила Петрович, — я с уважением похлопал по плотному, пружинящему мясу. — Лучше и желать нельзя. Соль?

Купец кивнул, и его мужики развязали мешки. Я зачерпнул горсть крупной, морской соли, пахнущей йодом. Мелкая соль для хамона — верная смерть: она просто сожжёт верхний слой мяса, запечатает влагу внутри, и окорок сгниёт, а крупная, будет вытягивать воду медленно и верно.

— Ящики готовы, — купец указал на ряд сколоченных широких дубовых коробов.

— Начинаем, — я засучил рукава.

Я работал вместе с мужиками, показывая всё на личном примере. Сначала каждый окорок нужно было как следует промассировать, с силой выдавливая остатки сукровицы у кости, чтобы внутри не осталось ни капли лишней влаги, способной вызвать гниение.

Затем мы сыпали на дно ящика толстую, в три пальца, подушку из соли. Свиные ноги ложились на это ложе кожей вниз, а дальше начиналось главное: мы засыпали их солью так, чтобы она покрывала мясо полностью, забивалась в каждую складочку, образуя плотный белый саркофаг. Соль скрипела и хрустела под пальцами, руки быстро покраснели, но я не позволял халтурить ни себе, ни помощникам. Каждый окорок должен быть похоронен под этим сугробом без единого зазора.

К полудню мы закончили. Два десятка ящиков стояли ровными рядами.

— Мужики, перерыв, — скомандовал Елизаров, видя, что дело сделано. — Идите, погрейтесь.

Работники с облегчением потянулись к выходу, потирая и дыша на замёрзшие ладони.

— Всё, как договаривались, Александр, — купец посмотрел на ящики. — Сроки я помню. Две недели на всё про всё.

— Две недели, Данила Петрович, — подтвердил я. — Я проконтролирую каждый этап сам. Оставь меня на пару минут, хочу ещё раз укладку проверить перед тем, как крышки закроем.

Он коротко кивнул и зашагал к дверям.

Дождавшись, пока за ним закроется дубовая дверь, я подошёл к ящикам. Положил онемевшие ладони на шершавое холодное дерево и закрыл глаза. Времени на естественную сушку и вяленье у нас не было, но у меня был козырь, ломающий законы природы.

Система, активировать навык.

Интерфейс привычно развернулся перед внутренним взором. Я мысленно выделил все двадцать объектов.

Навык «Энзимное ускорение (I ранг)» активирован.

Целей: 20.

Эффект: Ускорение естественных процессов созревания/брожения.

Коэффициент времени: ×20. Формирование премиального вкусового профиля.

Время до готовности: 14 дней.

Я покачнулся, почувствовав, как сила резко уходит из тела. Голова закружилась, в висках болезненно застучало, но я устоял на ногах, вцепившись пальцами в края ящика. Никаких видимых магических эффектов не было, но я кожей чувствовал, как меняется структура мяса под толщей соли. Энзимы начали свою невидимую работу, расщепляя белки и жиры с бешеной скоростью. Процессы, на которые природа тратит долгие месяцы, ускорились.

Я отнял руки от дерева и тяжело выдохнул.

Две недели и в этом городе появится деликатес, который перевернёт местные гастрономические порядки.

Домой я вернулся затемно.

Уставший, замёрзший, но довольный. День выдался длинным — сначала построение курьерской армии, потом разговор с Елизаровым, потом работа на складе до ломоты в спине. Зато теперь двадцать ящиков с будущим хамоном стояли в холодном погребе, а по городу бегали три десятка пацанов с листовками. Маркетинг и производство — два столпа любого бизнеса.

Дома было тепло и пахло едой. Варя хозяйничала на кухне — я слышал, как она командует Матвеем и гремит посудой. Хорошо.

Я скинул тулуп, стянул сапоги и только собрался подняться к себе, когда в дверь чёрного хода, который выходил во двор, постучали.

Три коротких удара, пауза, ещё два. Условный сигнал, который знали только свои.

Я нахмурился и пошёл открывать.

На пороге стоял Ломов. Лицо его было усталое и серое, будто он не спал несколько ночей подряд.

— Анатолий, — я отступил, пропуская его внутрь. — Не ожидал. Случилось что?

Ломов вошёл, огляделся по сторонам. Убедился, что мы одни, и только тогда откинул капюшон.

— Случилось, — сказал он глухо. — Александр, нам надо поговорить.

Я провёл его в маленькую комнату за кухней, которую использовал как кабинет. Закрыл дверь, зажёг свечу. Ломов сел на табурет и несколько секунд молчал, собираясь с мыслями.

— Марго, — сказал он наконец. — Девка, которая на тебя покушалась. Она ещё в подвалах Управы.

— Знаю. И что?

— Михаил Игнатьевич велел её оттуда забрать. Срочно.

Я почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в груди. Посадник приказывает вывезти свидетельницу из собственной крепости. Это могло означать только одно.

— Что произошло?

Ломов потёр лицо ладонями.

— Вершинин, член Совета господ. Он сегодня ездил к Белозёрову. Михаил Игнатьевич узнал от своего человека.

— И что?

— А то, что Вече потеряно, Веверин. Совет переметнулся. Если они соберут голоса — посадника снимут и тогда Управа перейдёт к новому хозяину. Со всем, что в ней есть.

— Включая Марго.

— Включая Марго.

— Понял, — я кивнул. — Куда везти собираетесь?

Ломов развёл руками.

— Вот с этим я к тебе и пришёл. Михаил Игнатьевич сказал — посоветуйся с Вевериным. Может, у него есть идеи.

Я задумался. Слободка отпадала — здесь её будут искать в первую очередь. Город тоже ненадёжен, у Белозёрова глаза и уши на каждом углу. Нужно место, где её никто не найдёт. Место, где её смогут спрятать и защитить.

— Бобровка, — сказал я.

— Что?

— Деревня, в которой мы Крысолова ловили. Там священник, отец Панкрат. Я с ним договорился, он надёжный. Там же лежит Мишка, брат Марго. Она будет рядом с ним, под присмотром и никому в голову не придёт искать её в глухой деревне.

Ломов смотрел на меня, переваривая услышанное.

— Поп? Ты хочешь спрятать свидетельницу у деревенского попа?

— Не просто попа. Панкрат — мужик серьёзный. Если я попрошу — он спрячет девку так, что сам чёрт не найдёт.

Ломов помолчал. Потом кивнул.

Я встал, подошёл к сундуку в углу и достал оттуда кошель. Отсчитал часть и протянул Ломову.

— Это для Панкрата. На лечебницу. Я обещал ему прислать денег на строительство, как в городе дела разгребу. Передашь?

Ломов взял кошель, взвесил в руке.

— Передам. Что сказать?

— Скажи — Веверин слово держит. Он поймёт.

Ломов спрятал кошель под плащ и поднялся.

— Я поеду сегодня ночью. Заберу девку из Управы и сразу — в Бобровку. К утру буду там.

— Удачи, Толя.

Он кивнул и вышел через чёрный ход, так же тихо, как пришёл.

Я остался стоять посреди комнаты, глядя на закрытую дверь.

Посадник вывозит свидетелей из собственной крепости. Это значило только одно — Михаил Игнатьевич готовится к падению.

А когда посадник падёт — Слободка останется один на один с Белозёровым.

Только я. Мой трактир, люди, мои связи.

Впрочем, ничего нового. Работаем дальше.