Шеф с системой. Экспансия

Глава 9

Я схватил котелок и шагнул к столу.

Марго лежала неподвижно. Грудь не поднималась. Губы из синих стали серыми — цвет смерти.

— Держи её, — бросил я Ломову.

Он навалился на плечи, прижал к столу. Я сунул пальцы ей между зубов, надавил на челюсть — не поддаётся, сжата намертво.

— Ложку! Быстро!

Кто-то сунул мне деревянную ложку. Я просунул черенок между зубов сбоку, там где щека, провернул — челюсть разошлась с глухим щелчком. Марго не дёрнулась. Плохой знак.

Отвар в котелке всё ещё шипел. Плёнка разошлась, но цвет был неправильный. Бурый с красным отливом — не чистый красный, как должно быть. Не до конца готово, но придется так.

Я поднёс котелок к её губам и начал вливать тонкой струйкой, чтобы не захлебнулась. Горло у неё дёрнулось — раз, другой. Глотает? Или просто стекает внутрь?

Влил половину. Остановился.

Марго лежала как мёртвая. Лекарь за моей спиной начал бормотать молитву.

Я же ждал. Подействует или нет?

— Всё, — прошептал лекарь. — Отмучилась, бедняжка…

Марго выгнуло.

Тело взлетело над столом дугой, так что только пятки и затылок касались досок. Ломов еле удержал её, навалившись всем весом. Из горла вырвался звук — то ли крик то ли хрип, как будто внутри неё рвали мокрую ткань.

— Держи! Крепче!

Её затрясло мелкой дрожью сначала, потом сильнее, ещё сильнее — зубы застучали, голова забилась о стол. Ломов прижал ей лоб ладонью, стражники схватили за ноги.

А потом её вырвало.

Вонючая чёрная слизь хлынула изо рта с комками какой-то гадости. Лекарь отшатнулся, зажимая нос. Стражники выругались. Ломов держал, стиснув зубы.

Это выходил яд. Антидот работал, связывая отраву, и выталкивал наружу.

Марго дёрнулась ещё раз, выплёвывая остатки чёрной дряни, — и обмякла.

Повисла тишина.

Я наклонился над ней. Приложил ухо к груди и услышал слабый, неровный, но стук. Сердце билось.

Грудь шевельнулась едва заметно. Она сделала тонкий вдох со свистом, будто воздух продирался сквозь забитое горло. Потом ещё один.

Дышит.

Я выпрямился.

— Всё. Вытащили.

Ломов отпустил её плечи и отступил на шаг. Провёл ладонью по лицу, размазывая пот.

— Точно? Будет жить?

— Будет. Ближайшие часы проваляется без сознания, потом очнётся.

Повернулся к лекарю.

— Слушай внимательно. Переложить на чистое, укрыть тепло, но не жарко. Каждые полчаса проверять дыхание. Когда очнётся — дать укрепляющего. Бульон, мёд с тёплой водой, что у вас есть. Ничего тяжёлого, только жидкое и питательное. Понял?

Лекарь закивал.

— Понял, боярин. Всё сделаю.

— Если начнёт синеть или опять перестанет дышать — сразу за мной. Сразу, слышишь?

— Слышу, слышу…

Стражники засуетились, потащили откуда-то тюфяк. Я отошёл к стене и привалился к ней спиной.

Усталость навалилась на плечи как мешок. Дар выжал меня как тряпку — голова была пустая и лёгкая, будто набитая ватой. Плечо, про которое я забыл во время готовки, теперь ныло тупой болью. Ладонь, которой хватал раскалённый котелок, горела.

Но Марго дышала.

Ломов подошёл, встал рядом. Помолчал, глядя как лекарь хлопочет над пациентом.

— Саш.

— М?

— Я твой должник. Серьёзно.

— Брось. Она мне самому нужна живая.

— Всё равно. Если бы не ты — хрен бы мы её вытащили. Лекарь этот её уже похоронил.

— Он старой школы. По-своему лечит.

— По-своему, — Ломов хмыкнул. — Кровь пускать да молитвы читать. Толку-то.

Мы помолчали. Стражники переложили Марго на тюфяк, укрыли одеялом. Лекарь сидел рядом на корточках, щупал пульс как я его научил и бормотал что-то себе под нос.

Я прикрыл глаза. Напряжение последних часов отпускало медленно, по капле. Марго жива. Ниточка к Белозёрову не оборвалась.

— Ломов.

— А?

— Яд ей передал кто-то из твоих.

Повисло тяжелое молчание. Потом он медленно выдохнул.

— Знаю.

— Будешь искать?

— Буду, — голос стал жёстким. — Если я не найду эту скотину, хреновый я начальник стражи.

— Погоди пеплом голову посыпать. Сначала найти надо.

— Найду. Смена была двенадцать человек, к камерам доступ только у пятерых. Буду трясти каждого, пока не расколется.

— И сколько это займёт?

Ломов пожал плечами.

— День, два. Может, неделю. Они же не дураки, в лицо не признаются. Придётся давить, искать свидетелей, проверять, кто когда к камере подходил…

Неделя. За неделю человек, который стоит за этим ядом, успеет трижды замести следы и уехать в соседнее княжество.

Я потёр переносицу, пытаясь собрать мысли в кучу. Голова гудела после работы с Даром, но думать ещё мог.

Яд как-то попал в её организм. Еда, вода, что-то ещё. Лекарь говорил — ужин был из общего котла, другие узники ели то же самое и живы. Значит, не еда. Значит, что-то принесли отдельно. Воду, питьё, может, лекарство какое.

И тот, кто принёс — оставил след.

И тут я вспомнил про свой новый навык — Гастрономический След, который я взял для контроля персонала. На любой посуде остаётся история — кто брал, когда, что туда клал. Если найти ту самую миску или кружку, из которой её отравили, я увижу всё.

Но одного моего слова мало. Скажу — вот этот, и что? Ломов поверит? А остальные? Решат, что я колдун или что покрываю настоящего предателя. Нужно доказательство.

Я вспомнил состав яда — система показала три компонента. Соль тяжёлого металла, алкалоид, органика.

Тяжёлые металлы, такие как свинец, ртуть или серебро сами по себе невидимы, но они отлично реагируют с серой. Обычная химия: металл плюс сера равно сульфид. А сульфиды почти всегда чёрные, как сажа.

Если на посуде остались следы яда, смесь уксуса и серы проявит их мгновенно. Уксус растворит соль, сера свяжет металл и невидимое станет чёрным. Схема та же что и с князем Святозаром. Только там я особый состав варил, а сейчас можно и по проще, благо система теперь может подсказать.

— Ломов, мне нужна вся посуда из её камеры. Всё, из чего она ела или пила за последние сутки. Миски, кружки, ложки — тащи сюда. И ещё — пусть лекарь даст серу. Порошок, мазь, что угодно, лишь бы сера была. И уксус с кухни.

— Зачем? — Ломов взглянул непонимающе.

— Этот яд — на основе тяжёлого металла. Он оставляет след, невидимый глазу, но если смешать уксус с серой и нанести на пятно — пойдёт реакция. Металл почернеет. Найдём посуду с чёрным следом — поймём, из чего её отравили.

Ломов нахмурился, переваривая.

— И это поможет найти, кто?

— Поможет, — я жёстко усмехнулся. — Если на посуде остался яд, то на руках у того, кто его сыпал — тоже. Пыль въедается в кожу, водой не смоешь. Выстроишь своих, польём руки этим раствором — у кого ладони почернеют, тот и крыса. Получит «чёрную метку» прямо на коже. Если в перчатках был, то можно и перчатки.

Ломов смотрел на меня пару секунд. Потом хищно оскалился.

— Чёрная метка… Это мне нравится. Эй, вы двое! — он повернулся к стражникам. — В камеру, живо. Всю посуду сюда тащите, какая есть. Ты — на кухню за уксусом. Бегом!

Стражники выскочили за дверь.

— И ночную смену собери во дворе, — добавил я. — Всех, кто сегодня дежурил. Пусть ждут. И самое главное, Ломов — проследи, чтобы никто руки не мыл до проверки. Скажи — новый приказ, но чтобы к воде не лезли.

— Понял, — Ломов уже шёл к выходу. — Сейчас организую. Если кто дёрнется бежать или руки прятать будет — сразу в кандалы.

Он вышел, и я услышал, как он орёт на кого-то в коридоре, раздавая приказы.

Я привалился к стене и закрыл глаза.

Сначала — проверить посуду Даром, найти ту, на которой след отравителя. Потом — устроить показательное выступление с химией для Ломова.

Посуду притащили через несколько минут — две миски, кружку, деревянную ложку. Всё грязное, с остатками еды и какой-то мутной жижи на дне.

— Вот, — стражник вывалил всё на стол. — Больше ничего не было.

Я подошёл, оглядел. Миска с присохшей кашей — ужин из общего котла. Вторая миска пустая. Кружка с остатками воды.

Активировал Гастрономический След.

Мир мигнул. Краски поблекли, став серыми, зато тепло и запахи обрели цвет. Посуда засветилась в моём восприятии, показывая свою историю.

На каждом предмете имелись отпечатки. Следы рук, наслоённые друг на друга.

Миска с кашей. Три тепловых пятна. Повар — старый, холодный след. Разносчик — свежее. И Марго — самый яркий, она держала миску дольше всех.

Вторая миска. Два отпечатка. Разносчик и Марго. Тоже ничего.

Кружка.

Я замер. Четыре отпечатка вместо трёх.

Повар (еле виден), разносчик (зеленоватый след), Марго (яркий). И ещё один.

Свежий, чёткий, наложенный поверх следа разносчика. Кто-то брал эту кружку после того, как её наполнили, но до того, как она попала к Марго. Брал за кромку и оставил жирный след.

И самое главное — состав этого следа.

Система подсветила кромку кружки тревожным фиолетовым контуром.

Внимание! Обнаружен след: Ацетат свинца (Свинцовый сахар).

Концентрация: Высокая.

Вот ты где.

Я взял кружку, повертел в руках. Обычная глина с щербатым краем. Даже и не подумаешь, что из нее отравили.

— Уксус и серу принесли? — спросил я, не оборачиваясь.

— Вот, боярин, — лекарь дрожащей рукой протянул баночку с жёлтым порошком и бутыль с уксусом.

— Смотрите внимательно.

Я высыпал щепотку серы на кромку кружки — прямо туда, где Система показывала фиолетовый след. Сверху плеснул уксусом. Жидкость зашипела, вспенивая порошок.

Сначала казалось, что ничего не происходит. Просто жёлтая грязь на глине.

Но через секунду реакция пошла. Там, где был невидимый яд, жёлтая кашица начала стремительно чернеть. Свинец сцепился с серой, рождая сульфид — чёрный, как сама смерть.

На глине проступило чёткое, угольно-чёрное пятно в форме отпечатка большого пальца.

— Это что? — Ломов шагнул ближе, вглядываясь в черноту.

— «Чёрная метка», — я поднял кружку, показывая отпечаток. — Свинец вступил в реакцию с серой. Кто-то взял эту кружку за край пальцами, испачканными в яде.

Я поставил кружку на стол и улыбнулся. Кто-то сейчас очень сильно удивится.

— Строй людей, Ломов. Будем искать вторую половину этого отпечатка. У кого пальцы почернеют — тому голову с плеч.

— Так, — Ломов выпрямился. — Смена во дворе. Все двенадцать. Пошли.

Мы вышли из подсобки и двинулись через коридоры к выходу. Я нёс бутыль с уксусом, Ломов шёл рядом, тяжело впечатывая шаги в каменный пол.

Во дворе Управы горели факелы. Двенадцать человек стояли неровной шеренгой. Некоторые переминались с ноги на ногу, другие стояли неподвижно, глядя перед собой.

Ломов встал перед строем.

— Значит так, — голос его был ровным и холодным. — Сегодня ночью кто-то из вас отравил узницу. Не спорьте и врать бесполезно, я знаю точно. Яд оставляет след. На посуде и на руках. Сейчас боярин Веверин проверит каждого. У кого на руках найдётся след — тому конец. Вопросы есть?

Во дворе висели тишина. Несколько человек переглянулись. Кто-то судорожно сглотнул.

— Вопросов нет, — констатировал Ломов. — Руки вперёд, ладонями вверх.

Двенадцать пар рук вытянулись перед строем. Я пошёл вдоль шеренги, вглядываясь.

Гастрономический След работал и здесь. На руках у каждого — своя история отпечатков. Еда, питьё, грязь, пот. Я искал тот самый тёмный след, который видел на кружке.

Первый стражник — чисто. Второй — чисто. Всем им я наносил на руки состав, потому что нельзя показывать, что я точно знаю кто подсыпал яд.

Это был шестой. Я остановился перед ним и взглянул в лицо.

Мужик лет сорока пяти, с обвисшими щеками и маленькими глазками. Стоял спокойно, смотрел прямо перед собой, руки его не дрожали. На вид — обычный служака, ничем не примечательный.

Но на его правой ладони, на подушечках пальцев системы подстветила фиолетовые пятна. Те самые, что я видел на кружке.

— Как зовут? — спросил я.

— Тихон, — ответил он ровным голосом. — Тихон Бурый. А что?

Я поднял бутыль с уксусом.

— Руки держи ровно.

Все смотрели молча как я наношу состав на его руки.

А потом подушечки пальцев начали темнеть. Светлая кожа пошла бурыми пятнами, точно такими же, как на кружке.

— Попался, дружок, — сказал я негромко. — Почем нынче совесть?

Тихон уставился на свои руки. Потом на меня и на Ломова.

— Чего? — он отдёрнул ладони, спрятал за спину. — Это чего такое? Чего вы мне с руками сделали?

— След яда это, — сказал Ломов, шагнув к нему. — Того самого, которым ты узницу отравил.

— Какого яда? Вы чего? Я никого не травил!

— А руки почему потемнели?

— Да откуда я знаю! Может, грязь какая! Может, это ваша мазь неправильная! Я тут при чём?

Он начал пятиться, оглядываясь по сторонам. Стражники рядом с ним отступили на шаг, будто от заразного.

— Я двенадцать лет служу! — Тихон перешёл на крик. — При трёх начальниках! А тут приходит какой-то повар и меня обвиняет! Да он шарлатан! Он меня подставляет!

— Зачем мне тебя подставлять? — спросил я. — Я тебя первый раз вижу.

— А я знаю зачем⁈ Может, ты сам её отравил! Может, ты убийца, а теперь на честных людей валишь!

Ломов поднял руку и Тихон заткнулся, будто ему рот заклеили.

— Повар, — сказал Ломов тихо, — всю ночь её спасал. Антидот варил, пока ты тут храпел. Я своими глазами видел, как он её с того света вытащил. И ты говоришь — он убийца?

— Ну… ну может, нарочно! Сначала отравил, потом спас, чтобы героем выглядеть!

— А руки твои тоже он испачкал? Пока ты спал?

Тихон облизнул губы. Глаза у него забегали.

— Это подстава. Всё подстава. Я ничего не делал.

— Обыщите его, — бросил Ломов.

Двое стражников шагнули к Тихону. Он рванулся в сторону, но Ломов успел выставить ногу. Тихон упал, его схватили за руки, заломили за спину.

— Пустите! Не имеете права! Я честный человек!

Один из стражников полез к нему за пазуху, пошарил и вытащил кожаный кошель.

— Это что? — Ломов взял кошель, развязал, заглянул внутрь. Потом высыпал на ладонь содержимое.

Золотые монеты блеснули в свете факелов.

— Откуда? — спросил Ломов. — У тебя жалованье в серебре выдается.

— Накопил, — выдавил Тихон. Голос у него сел. — За годы накопил.

— Накопил. За пазухой носишь. Посреди ночи.

— А чего такого? Мало ли…

Ломов шагнул к нему вплотную. Схватил за ворот, притянул к себе.

— Слушай меня внимательно, Тихон Бурый. У тебя на руках след яда. В кармане — золото, которого у тебя быть не должно. Девушка чуть не померла. Улик хватит, чтобы тебя на площади повесить, и никто слова не скажет. Понял?

Тихон молчал. Лицо у него стало серым.

— Но у тебя есть шанс, — продолжил Ломов. — Один. Расскажешь всё — кто дал, как связаться — может, сохранишь шкуру. Будешь молчать или врать — клянусь, я тебя своими руками прямо на площади на куски порежу, чтоб другим неповадно было.

Горе-стражник взглянул командиру в глаза и увидел там что-то такое. отчего затрясся всем телом и закивал как болванчик.

— В камеру его, — бросил Ломов. — Там поговорим.

Тихона поволокли к дверям. Он не сопротивлялся — обмяк весь, ноги едва переставлял.

— Господин Ломов! — заорал он уже от дверей. — У меня семья! Дети! Пощадите!

— Надо было раньше о детях думать, — ответил Ломов, не оборачиваясь.

Дверь захлопнулась, и крики стихли.

Ломов повернулся ко мне.

— Нужно попробовать Марго спросить. Если она знает что-то — расскажет. После того, как её свои же чуть не убили, у неё нет причин молчать.

Я кивнул.

— Через пару часов очнется тогда и спросим.

— Пойдём внутрь, подождём. Заодно идиота этого опросим. Велю сбитень принести, согреемся.

Я не стал отказываться. Ноги гудели, голова была как чугунная, а до рассвета оставалось ещё несколько часов.