Шеф с системой. Экспансия

Глава 18

Я проснулся от тишины.

Это было странно — просыпаться от отсутствия звука? Но именно тишина разбудила меня, заставила открыть глаза и несколько секунд лежать неподвижно, пытаясь понять, что не так.

А потом понял. Мишка больше не хрипел.

Я резко сел, и тело тут же напомнило о вчерашнем. Плечо взвыло, мышцы заныли, голова загудела от резкого движения, но это было неважно. Важен был тот, кто лежал на лавке у стены.

Мишка спал по-настоящему, а не метался в бреду и не выгибался в судорогах, хватая ртом воздух. Его грудь поднималась и опускалась спокойно. Лицо всё ещё было бледным, под глазами залегли тёмные круги, но губы… Губы были розовыми как у живого человека.

Он дышал свободно, будто никакой чахотки и не было.

— Не помер, — голос Панкрата заставил меня обернуться.

Священник сидел в углу на перевёрнутой бадье, огромный и неподвижный, как каменный идол. Судя по красным глазам и серому лицу, он не спал всю ночь. Просто сидел и смотрел. На мальчишку, на меня, на остывший куб и обдумывал всё то, что случилось в этой просвирне несколько часов назад.

— Не умер, — повторил Панкрат. — Я думал — помрёт к утру. Даже отходную дочитать хотел, когда ты отключился, а он возьми и задыши ровно. Под утро уже, когда петухи загорлопанили.

Я потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна.

— Жар есть?

— Щупал. Жар спал.

— Кашель?

— Один раз закашлялся, под утро, но сухо, без крови.

Без крови. Значит, эмульсия работала. Живица запечатывала раны изнутри, усниновая кислота убивала заразу, жир доставлял всё это в самые глубины лёгких. Обычная работа хорошего лекарства, сваренного вовремя, и капельки Дара. Без дара я бы Мишку не вытянул. Но для Панкрата, судя по его взгляду, разницы не было.

— Ты что, — я кивнул на него, — так всю ночь и просидел?

— Просидел.

— Зачем?

Панкрат помолчал, а потом медленно поднялся. Его суставы хрустнули так громко, что я поморщился.

— Думал, — сказал он. — Молился и думал. Пытался понять, кто ты такой, Веверин.

— И что надумал?

— Ничего. Ты не знахарь и не колдун. Ты говоришь слова, которых я не знаю, делаешь вещи, которых я не понимаю, но ты спас мальчишку, которого я уже похоронил в уме. Значит, ты либо святой, либо… — он замолчал.

— Либо?

— Либо Господь послал тебя сюда по какой-то своей причине, а мне не положено в эти причины лезть.

Я хотел ответить что-то про химию и медицину, но не успел. Потому что в этот момент Мишка открыл глаза.

Он моргнул пару раз. Посмотрел на потолок, на стены, перевёл взгляд на меня. Его взгляд был мутным, потерянным, как у человека, который долго болел и вдруг очнулся в незнакомом месте.

— Где… — голос был слабым, хриплым, но чистым. Просто слабый голос больного ребёнка. — Где я?

Панкрат моментально оказался рядом с ним. Опустился на колени у лавки и взял тонкую руку мальчишки в свои лапищи.

— В церкви ты, сынок. В просвирне при храме. Всё хорошо, ты в безопасности.

— Пить… — прошептал Мишка. — Пить хочу…

— Сейчас, сейчас, родной.

Панкрат схватил ковш с водой и поднёс к губам мальчишки. Тот пил жадно, захлёбываясь, вода стекала по подбородку на шею. Когда ковш опустел, Мишка откинулся на лавку и закрыл глаза.

— Есть… — пробормотал он. — Есть хочу. Так есть хочу…

Я смотрел на это и чувствовал, как что-то отпускает в груди. Мальчишка, который вчера не мог дышать, сегодня просит есть. Значит, организм пошёл на поправку.

Панкрат уже суетился у печи, разогревая кашу. Его огромные руки, которые могли согнуть подкову, дрожали, пока он помешивал в горшке. Он быстро вернулся к лавке с миской и ложкой, и начал кормить Мишку. Осторожно, по чуть-чуть, сдувая с каждой ложки. На его лице появилось выражение, которого я там никогда раньше не видел — это была нежность.

Огромный, страшный Панкрат смотрел на чужого мальчишку с такой нежностью, будто тот был его собственным сыном.

— Тихо, тихо, не торопись, — бормотал священник. — Маленькими глотками, сынок. Живот с голодухи болеть будет, если сразу много.

Мишка слабо, медленно, но ел. С каждой ложкой каши на его лицо возвращался цвет, а в глазах появлялась жизнь.

Я отвернулся и посмотрел в окно. За мутным стеклом серело зимнее утро. Снег, избы, дым из труб. Обычный день.

Только вот ничего обычного в этом дне не было.

Когда Мишка снова уснул, я подошёл к Панкрату.

— Бумага есть? Или пергамент, что угодно.

Священник посмотрел на меня с недоумением, но спорить не стал. Порылся в сундуке у стены и вытащил несколько листов грубой желтоватой бумаги. Явно дорогой по местным меркам.

— Для церковных записей берегу, — буркнул он. — Но раз надо…

Я взял бумагу, нашёл на столе огрызок угольного карандаша и сел писать.

Я не думал над формулировками — просто выкладывал на бумагу то, что знал и проверил на практике этой ночью.

«Эмульсия от легочной гнили. Протокол первый».

— Смотри и запоминай, — я начал набрасывать список. — Исландский мох, спирт высокой очистки, барсучий жир, живица лиственницы, лесной мёд. Это база.

Я быстро прописал пропорции — в долях, чтобы Анисим не запутался со своими плошками. Указал температурные пороги для спирта и жира, расписав всё так, чтобы даже пьяный в стельку мужик не смог начудить.

— А теперь главное, — я подчеркнул нижнюю строчку двойной линией. — То, что мы делали ночью — это для тех, кто уже одной ногой в могиле. Для них нужен только свежий мох, собранный не больше часа назад, иначе летучие ферменты распадутся. Это экстренная мера, чтобы выбить пробку и запустить дыхание. Не всегда помогает, но шанс есть.

Панкрат внимательно вчитывался в мои каракули, шевеля губами.

— А для остальных? — хрипло спросил он. — Кто на ногах? Зимой по лесам за свежей травой не набегаешься.

— Для остальных пойдет и сушеный мох из твоих запасов. Сила в нем спит, но горячий пар её вытянет. Эффект будет слабее, зато варить можно бочками и хоть каждый день. Давать по паре глотков утром и вечером. За месяц-другой зараза отступит.

Я закончил писать и протянул бумагу Панкрату.

— Держи.

Священник взял бумагу машинально, даже не глядя. Потом опустил глаза и начал читать. Чем дальше он читал, тем сильнее менялось его лицо.

— Это… — он поднял на меня глаза. — Это что?

— Рецепт. То, чем мы вчера Мишку вытаскивали. Тут всё: как гнать, как смешивать, какие температуры держать. Анисим теперь знает, как с аппаратом обращаться, ты — где мох брать и как живицу добывать. Вдвоём справитесь.

Панкрат смотрел на меня так, будто я третью ногу вырастил.

— Ты… — он запнулся, сглотнул. — Ты мне это отдаёшь?

— А кому ещё? Мне в город возвращаться, дела ждут, а люди в деревнях и в городе болеть будут — и завтра, и через год, и через десять лет. Чахотка никуда не денется. Теперь у тебя есть чем её бить.

— Но это же… — Панкрат снова посмотрел на бумагу, потом на меня. В его глазах была смесь недоверия и потрясения. — Веверин, ты понимаешь, что ты мне даёшь?

— Рецепт.

— Не рецепт! — священник вскочил на ноги так резко, что лавка опрокинулась. — Это… это состояние! Это власть! Такие секреты под пытками не выдают, их по наследству передают, за них убивают! А ты просто берёшь и отдаёшь, будто это… будто это…

Он замолчал, не находя слов.

Я пожал плечами.

— Это просто знание, отче. Оно ничего не стоит, пока лежит у меня в голове. Когда ты начнёшь им пользоваться — оно будет спасать жизни. Вот и вся арифметика.

Растерянный Панкрат стоял передо мной, сжимая в руках листок бумаги. У него аж борода задрожала от сдерживаемого волнения.

— Ты… — голос его охрип. — Ты, Веверин, самый странный человек, которого я встречал за всю жизнь.

Я рассмеялся от души: — Ты не первый кто мне это говорит.

— Нет, — Панкрат покачал головой, как человек, который принял для себя какое-то важное решение. — Нет, ты не понимаешь. Я много лет служу Господу. Всякое видел…

Он шагнул ко мне и вдруг обнял. Огромные ручищи сомкнулись на моей спине, прижали к широкой груди, и я на секунду почувствовал себя ребёнком в объятиях отца.

— Спасибо, — прогудел Панкрат мне в ухо. — Спасибо тебе, Александр. От меня, от Мишки, и всех, кого мы этим зельем вытащим. Храни тебя Господь.

Он отпустил меня так же резко, как обнял. Отвернулся, шумно высморкался и буркнул:

— Ладно. Хватит телячьих нежностей. Жрать будешь? У меня каша осталась.

Я усмехнулся.

— Буду, а потом — в дорогу. Дела в городе ждут. Кстати, а Ярик где с мужиками?

— Знаю, что ждут, — Панкрат уже гремел горшками у печи. — Ярика с парнями я на постой определил. Им помощь нужна была, да и спать тут негде. Я бы и тебя отправил, да не стал трогать. Дружинников хотел оставить на излечение, да воспротивились. Сказали. ты их на ноги быстрее поставишь. У вас война там, да? Заходила вчера об этом речь краями.

— Что-то вроде.

— Тогда жри быстрее. И удачи тебе, боярин. Она тебе понадобится.

Я сел за стол и принялся за кашу.

После завтрака вышел на крыльцо просвирни и огляделся.

Утро выдалось ясным, морозным. Солнце поднималось над лесом, окрашивая снег в розовое золото. Деревня Бобровка лежала внизу, у подножия холма — десяток дворов, дымы из труб, фигурки людей, занятых утренними делами. За деревней тянулись поля, за полями — лес, тот самый, в котором мы вчера чуть не оставили свои шкуры.

Воздух был по-настоящему чистым, каким он не бывает в городе. Пах снегом, хвоей, дымом и свежестью.

Я глубоко вдохнул и почувствовал, как расправляются лёгкие. Хорошее место. Правильное.

За спиной скрипнула дверь. Панкрат вышел на крыльцо и встал рядом, скрестив руки на груди.

— Красиво, — сказал я, кивая на пейзаж.

— Красиво, — согласился он. — Летом ещё лучше. Травы по пояс, ягода в лесу, грибов — хоть косой коси.

— И воздух чистый.

— Чище, чем в городе, это точно.

Я помолчал, обдумывая мысль, которая крутилась в голове с самого утра.

— Отче, — сказал я наконец. — Мишку я тебе оставляю.

Панкрат кивнул.

— Само собой. Куда его сейчас тащить? Пусть отлежится недельку, окрепнет. Потом заберёшь.

— Не недельку. Месяц, может, два. Пока полностью на ноги не встанет. Эмульсия болезнь придавила, но не убила. Ему нужен покой, чистый воздух, хорошая еда. Всё это у тебя есть.

— Есть, — Панкрат хмыкнул. — Ну, добро. Присмотрю за пацаном, мне не в тягость.

— И ещё одно, отче. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — В городе ему сейчас появляться нельзя.

Панкрат нахмурился:

— Из-за той войны, про которую ты утром поминал?

— Из-за неё. У Мишки сестра есть старшая. Марго. — Я сделал короткую паузу. — Душегубка она, отче. Людей убивала и меня пыталась убить по указке одного серьёзного ублюдка, Крысоловом звали. Он Мишку при себе держал, а сестру заставлял мокрые дела делать для него.

Панкрат тяжело вздохнул и перекрестился, но перебивать не стал. В его глазах сквозило понимание того, как грязен этот мир и как низко могут пасть люди от отчаяния.

— Крысолов этот уже в земле. Мы его вчера ловили и не поймали, потому и здесь оказались, — продолжил я. — Но люди, которые за ним стоят, никуда не делись. А у них серебра много. Марго сейчас у посадника под замком сидит. Если они прознают, что пацан жив, придут за ним, чтобы девке рот заткнуть.

— Понял тебя, — голос священника стал жёстким.

— Она пока под замком, — добавил я. — Но, может статься, как всё уляжется, я её к тебе отправлю. В услужение. Пусть грехи свои отмаливает. Если возьмешь.

— Присылай, — коротко кивнул Панкрат. — Труд смиряет гордыню, а Господь милостив к раскаявшимся. За пацана не переживай, Александр. Никто сюда не сунется. Я хоть и Божий человек, но если кто за ребёнком с худым умыслом придёт — грех на душу возьму, не раздумывая. Костьми лягу, а не отдам. Да и Анисим вон тоже поможет, он с утра уже котёл свой песком драит, аж скрежет на всю деревню.

Я усмехнулся, представив эту картину. Пропойца, который решил завязать и теперь яростно вычищает свой самогонный аппарат, чтобы превратить его в инструмент спасения.

— Места у вас благодатные, отче, — сказал я, снова окидывая взглядом окрестности. — Холм, лес рядом, вода чистая. Лечебницу бы тут поставить.

— Чего? — Панкрат повернулся ко мне.

— Лечебницу. Дом, где больные могли бы лежать под присмотром. Не в избах по углам, а в одном месте, где за ними ухаживают и лекарства под рукой, чтобы воздух чистый и покой. Таких мест — по пальцам пересчитать, а здесь — само просится.

Панкрат молчал, глядя на меня. Потом медленно покачал головой.

— Веверин, ты или мечтатель, или безумец. Лечебница — это большие деньги. Дом построить, печи сложить, кровати, еда для больных, травы, лекари… Откуда в нашей глуши такое возьмётся?

— Деньги я поищу. У меня в знакомых купцы есть, бояре. Думаю, пожертвуют серебро на благое дело. Как в городе дела разгребу — пришлю. На первое время хватит, а там посмотрим.

Священник смотрел на меня так, будто я пообещал достать луну с неба.

— Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда. У меня в городе трактир, дело растёт. Через полгода, может, через год — денег будет достаточно, чтобы вложить сюда. Ну и так запас кое-какой имеется. А ты пока подумай, как это организовать. Где строить, кого звать, что нужно в первую очередь. Анисим с аппаратом поможет, ты — с травами и молитвами. Глядишь, и получится что-то путное.

Панкрат долго молчал. Потом тяжело вздохнул и положил мне руку на плечо.

— Веверин, — сказал он. — Я не знаю, откуда ты взялся и кто тебя послал, но если ты хоть половину того, что обещаешь, сделаешь — я буду за тебя молиться каждый день до самой смерти.

— Договорились, — я протянул ему руку. — Молитва лишней не будет.

Он крепко её пожал до хруста в костяшках.

— Адрес свой оставь, — сказал Панкрат. — На случай, если весточку послать придётся.

— Вольный град, Слободка, трактир «Веверин». Любого спроси там меня все знают.

— «Веверин»? — Панкрат хмыкнул. — Так это ты, выходит, тот самый?

— Долгая история.

— Расскажешь как-нибудь.

— Как-нибудь расскажу.

Из-за угла просвирни показался Ярослав, ведя в поводу осёдланных коней. За ним шли Иван и Степан — оба бледные, но на ногах.

— Готовы, Сашка, — сказал Ярослав. — Кони отдохнули, дорога свободная. Если выедем сейчас — к вечеру будем в городе.

Я кивнул и повернулся к просвирне. В дверях стоял Анисим — трезвый, непривычно серьёзный, с руками, чёрными от копоти.

— Боярин, — сказал он. — Котёл почти готов. К завтрему вычищу до блеска.

— Молодец, — я кивнул ему. — Держи слово, Анисим и слушай батюшку — он теперь знает, что делать.

— Буду слушать, — пропойца перекрестился. — Вот те крест, буду.

Я спустился с крыльца и взял у Ярослава поводья. Вскочил в седло, чувствуя, как протестует уставшее тело. Ничего. Отдохну в городе.

— Прощай, отче, — сказал я, глядя на Панкрата сверху вниз. — За Мишкой присмотри и за Анисимом тоже — чтоб не сорвался.

— Присмотрю, — Панкрат поднял руку в благословляющем жесте. — Храни тебя Господь, Александр. И возвращайся.

— Вернусь.

Я тронул коня, и мы двинулись с церковного холма вниз к дороге и к городу. К делам, которые ждали меня там.

Позади осталась просвирня с выздоравливающим мальчишкой, священник с рецептом и бывший пропойца, который чистил самогонный аппарат, чтобы варить на нём жизнь.

Мы ехали по зимнему тракту уже часа два, когда Ярослав наконец заговорил.

До этого он молчал — непривычно долго для человека, который обычно не мог прожить и десяти минут без шутки или подколки. Просто ехал рядом, глядя перед собой, и о чём-то думал. Иван со Степаном держались позади, оба клевали носами в сёдлах — раны и бессонная ночь давали о себе знать.

— Сашка, — сказал Ярослав, когда мы выехали на прямой участок дороги между двумя перелесками. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал?

Я покосился на него.

— Мальчишку вылечил. Что тут непонятного?

— Не про мальчишку, — Ярослав мотнул головой. — Про бумагу. Ту, что ты попу отдал.

— Рецепт?

— Рецепт, — он хмыкнул, будто это слово было недостаточным. — Ты им ключ от жизни отдал, Сашка. Понимаешь? Ключ от жизни. Просто так, за спасибо. Даже не за деньги, не за клятву верности. Просто взял и отдал.

Я пожал плечами.

— И что?

— Как — что? — Ярослав уставился на меня так, будто я сморозил что-то невообразимо глупое. — Сашка, ты вообще соображаешь, как этот мир устроен? Такие секреты стоят состояний. За них убивают. Алхимики всю жизнь ищут способ превратить свинец в золото, а ты нашёл способ превращать смерть в жизнь — и просто отдал его первому встречному попу!

— Не первому встречному. Панкрат — хороший человек.

— Да хоть святому Николаю! — Ярослав всплеснул руками, едва не выронив поводья. — Дело не в том, кому ты отдал. Дело в том, что ты мог бы… — он осёкся, подбирая слова. — Ты мог бы озолотиться на этом. Продавать рецепт князьям и боярам, лечить за бешеные деньги, стать самым богатым человеком в городе. Да что в городе — в княжестве! А ты…

— А я отдал его деревенскому священнику, чтобы он лечил мужиков, женщин и их детей, — закончил я за него. — Да, Ярик. Именно так.

Он замолчал, глядя на меня с выражением, которое я не сразу смог разобрать.

— Почему? — спросил он наконец. — Я не говорю, что это плохо. Просто объясни мне — почему? Мне непонятно как ты думаешь.

Я задумался. Не потому, что не знал ответа — знал. Просто не был уверен, что смогу объяснить его человеку из этого мира.

— Потому что знание, которое лежит в одной голове, бесполезно, — сказал я. — Я могу вылечить десять человек, сто, может, тысячу, а потом умру — от старости, болезни или чьего-нибудь клинка. И всё, что я знаю, умрёт вместе со мной, но если я научу Панкрата, а Панкрат научит ещё кого-то, а тот — ещё кого-то…

— То знание останется, — медленно проговорил Ярослав.

— Именно, и будет спасать людей, когда меня уже не станет.

Ярик молчал, переваривая услышанное. Кони шли ровным шагом, снег поскрипывал под копытами, из леса тянуло холодом и хвоей.

— Странный ты человек, Сашка, — сказал он наконец. — Я за полгода, что тебя знаю, так и не понял — то ли ты святой, то ли юродивый, то ли хитрее всех нас вместе взятых.

— Третье, — я усмехнулся. — Определённо третье.

— Врёшь, — Ярослав тоже усмехнулся. — Хитрые так не делают. Хитрые копят, прячут, торгуются, а ты раздаёшь направо и налево, будто у тебя этого добра — бездонный колодец. Ты заставил меня пересмотреть взгляд на многие вещи.

Я не ответил. Бездонный колодец — это было недалеко от истины. Система в моей голове хранила столько знаний, что хватило бы на десять жизней. Рецепты, технологии, методы — всё это было там, готовое к использованию. И чем больше я делился, тем больше понимал: это и есть моя настоящая сила. Знание, которое можно передать другим.

— Ладно, — Ярослав махнул рукой. — Хватит о высоком. Скажи лучше, что думаешь делать, когда в город приедем?

Я нахмурился. Хороший вопрос.

— Сначала — узнать, что там творится. Полтора дня нас не было, за это время могло произойти что угодно.

— Думаешь, Белозёров что-то затеял?

— Уверен. Он не из тех, кто сидит сложа руки, когда его прижимают к стене, а мы его прижали крепко.

— Крысолов ничего не рассказал, — напомнил Ярослав. — Сдох раньше.

— Зато Марго рассказала достаточно. И Ворон… — я осёкся. — Ворон. Секретарь посадника. Интересно, взяли его или нет.

— Узнаем скоро.

Да, скоро узнаем. Через несколько часов будем в городе, и там станет ясно, что нас ждёт. Спокойная жизнь или буря. Зная Белозёрова — скорее второе.

Город встретил нас обыденной зимней суетой.

После ночной мясорубки в лесу и безумной алхимии у печи эта нормальность казалась даже странной. Стража на воротах козырнула и пропустила нас внутрь.

Мы свернули к Управе.

Кабинет посадника встретил нас теплом растопленной печи. Михаил Игнатьевич сидел за своим столом, просматривая какую-то амбарную книгу.

Он поднял взгляд, отложил перо и коротко кивнул.

— Живы. Это уже хлеб. Мальчишка?

— Дышит, — я опустился на стул, с наслаждением вытягивая гудящие после долгой дороги ноги. — Кризис миновал. Оставил его Панкрату в Бобровке, пусть на чистом воздухе отлеживается.

Посадник хмыкнул, закрывая книгу.

— Ну, дай-то бог. А у нас тут дела земные, Александр. И дела паршивые.

— Ворон? — подал голос Ярослав, устраиваясь у окна.

— Испарился, — буднично, без всякой ярости ответил Михаил Игнатьевич. — Мои люди пришли к нему домой. Дверь заперта, внутри никого. Печь остыла, в сундуке не хватает теплой одежды и кошеля с серебром. Он ушёл ещё вчера днём, не привлекая внимания.

— Вот зараза, — процедил Ярик.

— Крысолов мёртв, Ворон сбежал. Ниточка, за которую мы хотели потянуть, оборвалась.

Я потер саднящее плечо.

— Что делает сам Белозёров? Воду мутит?

— Если бы, — посадник усмехнулся, но как-то невесело. — Вчера пожертвовал серебро на ремонт моста. Сегодня утром чай пил с главой суконщиков, жаловался на цены на лён.

— И вас это напрягает.

Михаил Игнатьевич откинулся в кресле и посмотрел на меня взглядом старого интригана.

— Я сижу в этом кресле достаточно долго, Александр, чтобы знать один простой закон. Если ты отрубил врагу пальцы, а он в ответ даже не поморщился и пошёл пить сбитень — значит, он уже занёс над твоей головой топор. Я пока не вижу, откуда придёт удар, но нутром чую — под нами земля гниёт.

Он помолчал, побарабанив пальцами по столешнице, и вдруг тряхнул головой, отгоняя эти мысли.

— Ладно. Это моя забота — искать, где крыша протекает, а ты иди к себе, Александр. Делай свои дела. Будут новости — сообщу.

Мы вышли из Управы в морозные сумерки.

Ярослав молчал, обдумывая слова посадника. Я тоже не горел желанием трепаться. Михаил Игнатьевич был прав: сейчас мне нужно не в политику лезть, а заниматься тем, что у меня получается лучше всего.

Трактир. Доставка. Хамон.

Нужно выстроить такой фундамент, который не рухнет, даже если политическая крыша над головой пойдёт трещинами.