Шеф с системой. Экспансия

Глава 3

Ломовская карета увезла Марго в темноту, Шуваловская — Екатерину с дядей и Петром Андреевичем. Я запер дверь ресторана, повернул засов и прислонился к ней спиной, пережидая волну боли, которая накатила так, что потемнело в глазах. Плечо горело под свежими швами Глеба Дмитриевича, и весь левый бок казался чужим, будто его пришили от другого человека.

Потом оттолкнулся от двери и пошёл в зал.

Они ждали меня за длинным столом, с которого Тимка уже убрал грязную посуду, оставив только свечи и кувшин с водой. Ярослав сидел верхом на стуле, вцепившись в спинку так, будто хотел её сломать, и лицо у него было красным от злости, которую он сдерживал весь последний час. Ратибор занял место в углу, где стена прикрывала спину, и сидел неподвижно, скрестив руки на груди, как человек, привыкший ждать приказа столько, сколько потребуется. Щука сгорбился на краю лавки и молчал, уставившись в столешницу, и молчание его было тяжелее любого крика. Угрюмый стоял у окна, заложив руки за спину, и поглядывал на улицу. Тимка грел воду на кухне, и оттуда доносилось тихое звяканье посуды.

Я сел во главе стола и налил себе воды.

— Значит так, — начал Ярослав, его голос звенел от ярости. — Я предлагаю прямо сейчас поднять дружину и поехать к этому мешку с дерьмом. Вломить ему дверь, вытащить за бороду на двор и спросить при всех, зачем он подсылает убийц к боярину Веверину. При свидетелях. Чтобы весь город слышал.

— А потом? — спросил я.

— Что потом?

— Потом, Ярик, что будет? Вломим дверь — Белозёров побежит к посаднику. Скажет, что на него напали вооружённые люди среди ночи. Без доказательств и суда. И кто в итоге будет виноватым?

— Да плевать мне…

— Мне — нет, — отрезал я. — Сядь и слушай.

Ярослав стиснул зубы, но сел. Княжич умел подчиняться, когда понимал, что перед ним кто-то, кого стоит слушать или когда Ратибор смотрел на него тем самым спокойным и тяжёлым взглядом, каким смотрел сейчас. От него Ярослав затыкался быстрее, чем от любого окрика.

Щука поднял голову.

— Боярин, — сказал он глухо, — скажи слово. Я эту гниду из-под земли достану и притащу тебе в мешке. Мне есть чем расплачиваться за свой залёт, и я расплачусь.

— Знаю, Щука, но глотки резать мы сегодня не будем.

— Тогда что? — Ярослав подался вперёд. — Ждать, пока он второго убийцу пришлёт? Третьего? Сколько ещё, Сашка?

Я отпил воды, поставил кружку на стол и посмотрел на них.

— Белозёров ждёт, что мы сорвёмся, — сказал я. — Его любой вариант устроит. Мы полезем в драку, его серые плащи нас подловят, стража вмешается, и вместо пострадавшей стороны мы станем виноватыми. Погромщиками, бандитами, мятежниками — называйте как хотите. Нас раздавят по закону, и Белозёров даже руки не испачкает.

Повисла тишина. Свечи потрескивали, бросая рваные тени на стены.

— Мы пойдём другим путём, — продолжил я. — Не кулаками. Мы ударим его по единственному месту, которое у него по-настоящему болит.

— По какому? — спросил Ярослав.

— По кошельку. Мы его экономически кастрируем.

Ярослав моргнул. Щука поднял голову. Ратибор чуть наклонился вперёд — первое движение, которое он сделал за всё время.

— Белозёров силён, пока у него есть деньги, — сказал я. — Деньги — это наёмники, подкупленная стража, серые плащи, лавочники, которые боятся слово поперёк сказать. Забери деньги — и наёмники разбегутся, стража вспомнит, кому на самом деле служит, а лавочники прибегут ко мне с поклонами. Гильдия сожрёт собственного главу, потому что купцы не прощают убытков.

Я встал, поморщившись от боли в плече, подошёл к шкафу у стены и достал свёрнутый лист. Развернул его на столе, придавив углы кружками и подсвечником. Карта города — я купил её у писца в Управе ещё на прошлой неделе и с тех пор провёл над ней не одну ночь, расчерчивая маршруты и помечая точки.

— Вот план, — сказал я, разглаживая карту на столе. — Слушайте внимательно. С завтрашнего утра мы начинаем экспансию. Начнём с доставки. Я рассказывал за ужином, но тогда были лишние уши. Сейчас давайте начистоту. Кто считает, что это бред — говорите.

Молчание длилось ровно две секунды.

— Я считаю, — подал голос Ратибор. — При гостях смолчал, не моё дело было лезть, но раз спрашиваешь — скажу. Идея красивая, купцы кивали, слюну глотали. Но купцы кивают на всё, что пахнет новизной, а я привык думать, как это работает в поле, и вот что я вижу: ты собрался гонять пацанов по всему городу с горячими горшками, а у тебя нет ответа на главный вопрос — как ты вообще узнаешь, кому эту еду везти?

— Есть ответ, — парировал я. — Красный вымпел.

— Чего?

— Яркая ткань на воротах, — я улыбнулся. — Хозяин хочет заказать еду — слуга вывешивает красный лоскут. К нему приколота записка с заказом. Наш человек видит сигнал, забирает записку и несет её нам. Всё. Как они узнают, что делать? Мы раздадим листовки — там меню, картинка пиццы, чтобы аппетит нагуляли, и инструкция: «Хочешь есть — вешай красный флаг».

Ратибор помолчал, переваривая. Почесал бороду.

— Мудрено. Это проверять в деле надо… Значит, одни парни снимают записки с флажков и несут тебе. Вы готовите. Потом другие парни несут еду. Так? — я кивнул. — А если флажки просто воровать начнут? Или срывать ради смеха?

— В богатых кварталах не начнут, — твердо ответил я. — Там заборы высокие, сторожа злые и собаки спущены. Лезть через кованую ограду к купцу ради куска тряпки дураков нет. А в кварталах попроще… Флаг — это знак, что человек хочет есть. Сорвать его — значит украсть у соседа ужин. Люди быстро объяснят шутникам, что так делать не стоит. Ну а если где и сорвут — не беда. Клиент выйдет на крыльцо, свистнет, наши бегунки мимо не пройдут.

Щука поднял голову от стола. Весь вечер он сидел мрачнее тучи, придавленный виной за Марго, но сейчас в его глазах начало проступать что-то осмысленное.

— За ужином ты говорил, что бегунками будут слободские, — прохрипел он. — Но ваши парни не знают центр. В богатых кварталах переулков тьма, тупики, проходные дворы. Они там заблудятся и обосрутся при виде первого же стражника.

— Поэтому слободские работают по Слободке и прилегающим районам, — ответил я, проводя пальцем черту по карте. — Угрюмый подберёт ребят, которые этот район знают вдоль и поперёк. В центре побегут твои пацаны, Щука. Мелкие, быстрые, городские. Те, кто знает каждую щель. Каждый бегает по своей земле.

Угрюмый коротко кивнул от окна, соглашаясь. Щука дернулся, будто его ткнули шилом.

— Мои пацаны… — процедил он. — Боярин, моим шкетам по двенадцать-четырнадцать лет. Если серые плащи их прихватят…

— Именно поэтому бегунки работают только на открытых улицах, — перебил я жестко. — Никаких подворотен и мутных дел. Главные проспекты, людные места, свидетели. И давайте сразу проясним: курьеры с едой — это взрослые мужики. Не дети. Здоровые лбы из Слободки и Порта, которые могут за себя постоять, если до них кто-то решит докопаться. Пацаны-бегунки делают одну работу — ищут глазами флаг. Увидел тряпку, сорвал записку и пулей на точку сбора. Всё. Они не таскают деньги, не носят еду. Мальчишка просто бежит по улице. Попробуй докажи, что он работает на Веверина, а не просто играет в салки.

Щука выдохнул, и у него опустились напряженные плечи. Одно дело подставлять детей под молотки Гильдии. Совсем другое когда пацан просто разведчик, а груз тащит боец, к которому еще подумают, лезть ли.

— Вот это правильно, — сказал он. — Вот так я понимаю. А то я уже прикидывал, как матерям в глаза смотреть буду.

Я ткнул пальцем в перекрёстки на карте.

— И еще одно. На каждой ключевой точке будет стоять наш человек. «Смотрящий». Взрослый, крепкий. Стоит, семечки лузгает, по сторонам глядит. Он держит сектор, видит всех бегунков. Если что-то не так — свистнул, и мелюзга врассыпную.

— Сколько таких надо? — спросил Щука уже деловито.

— На первое время — по три на сектор. Двенадцать человек. Половина твоих, половина от Угрюмого. Подбери таких, чтобы не бросались в глаза, но могли впрячься, если кого-то из наших прижмут.

— Найду, — кивнул Щука. — Есть ребята. Не самые здоровые, зато злые и глазастые.

Угрюмый снова молча кивнул. У него с кадрами проблем не было.

— Ладно, — Щука откинулся на спинку стула, вертя в руках нож. — Допустим, схему собрали. А богатеи? Не побрезгуют вымпелами махать? Это же как нищему с сумой стоять — мол, кормите меня, у самого печь холодная. Для аристократа позорище.

— Наоборот, — усмехнулся я. — Вымпел будет знаком того, что хозяин дома входит в круг избранных. Вспомни, как Зотова реагировала на сыр. Она покупала не еду, она покупала исключительность. С флагом будет то же самое. Через неделю те, у кого красной тряпки на воротах нет, будут завидовать тем, у кого она есть. Это мода, Щука, а мода страшнее голода.

Ярослав, молчавший всё это время, вдруг хлопнул ладонью по столу.

— А ведь сработает! — выдохнул он со злым восхищением. — Дьявол, Сашка, ведь сработает! Я этих людей знаю как облупленных. Они друг перед другом перья распускают с утра до ночи. Красный вымпел станет просто еще одним способом показать соседу, что ты живешь современно.

— Именно. А теперь — тара. Тимка, тащи образец.

Тимка метнулся на кухню и вернулся с деревянным ящиком. Простая, но добротная конструкция: дерево, обшитое войлоком, а поверх — слой дешевой овчины. Внутри — плотный холщовый мешок.

— Двойной войлок, овчина, плотная крышка, — прокомментировал я. — Держит жар час. Короб лёгкий, ремни широкие, курьер не устанет.

Ратибор взял короб, повертел, прикинул вес, щелкнул крышкой.

— Сколько таких сделаешь? — спросил он.

— Двадцать. Заготовки есть, войлока хватает, Тимка шкуры уже притащил. Себестоимость — копейки, эффект — на золотой.

— Двадцать коробов, двадцать курьеров, — Ратибор начал загибать пальцы, считая логистику. — Можно начинать. Рисково, но… складно.

Щука перевел взгляд с короба на карту, испещренную моими пометками, потом на меня.

— Хитрый ты, боярин, — сказал он тихо.

— Я повар, Щука. Просто повар, который хочет кормить людей.

— Ага, — Щука хмыкнул, качая головой. — Повар. С картой осады города на столе и личной армией в кармане. Просто повар, мать его…

Угрюмый отошёл от окна и впервые за весь совет заговорил.

— Боярин, смотрящие на перекрёстках — это хорошо, но город большой, а людей у нас мало. Бегунки побежали, курьеры потащили короба, смотрящие встали на точки, а серые плащи — они ведь тоже не дураки. Посмотрят день, два, поймут систему и начнут ловить наших между точками. Там, где смотрящего нет. Там, где курьер один на пустой улице. Будут бить по одному, тихо, без свидетелей.

Я кивнул. Угрюмый думал правильно — и знал, что самое опасное место не там, где ты стоишь, а там, где ты идёшь.

— Поэтому мы работаем коридорами, — сказал я и взял уголёк.

Провёл на карте жирные линии вдоль главных улиц. Получилась паутина из шести маршрутов, стянутых к двум точкам.

— Вот здесь ходят патрули стражи, — я ткнул в линии. — Каждый день, по расписанию. Эти улицы — наши коридоры. Курьеры двигаются только по ним. Шаг влево, шаг вправо — запрещено. Если нужно свернуть к дому заказчика, сворачиваешь на один переулок и сразу обратно в коридор.

Ратибор наклонился над картой, прослеживая линии пальцем.

— Стража не будет нас прикрывать вечно, — сказал он. — Ломов только заступил. Белозёров начнёт давить, подкупать его людей, и через месяц патрули на нужных улицах станут реже или вовсе пропадут.

— Знаю, — ответил я. — Поэтому стража — только первый эшелон. Мы на неё рассчитываем, но не полагаемся. Второй эшелон — наш собственный.

Я обвёл кружками точки на перекрёстках коридоров.

— Летучие дозоры. По три-четыре человека, из слободских и портовых. Крепкие мужики, с дубьём под полой. Они не стоят на месте, а ходят по маршруту туда-обратно весь день. Встретили курьера — прошли с ним квартал, убедились, что чисто, развернулись, пошли навстречу следующему.

— Сколько людей? — спросил Угрюмый, прищурившись.

— Шесть коридоров, по одному дозору на каждый. Двадцать — двадцать пять человек. У тебя в народной дружине сколько?

— Сорок с лишним, — ответил Угрюмый. — Если Слободку не оголять.

— Слободку оголять нельзя. Двадцать человек от тебя на дозоры, остальные держат район.

— Найду, — сказал Угрюмый. — Мужики злые после нападения посадских. Рвутся в дело, а я их сдерживаю. Скажу, что надо по городу ходить и наших прикрывать — побегут.

Щука заёрзал на лавке.

— А мои портовые? Мне что делать, боярин? Сидеть и ждать?

— Тебе — самое важное, — сказал я. — Третий эшелон. Там, куда стража не ходит и дозоры не дотянутся. Проходные дворы, узкие переулки, задворки. Серые плащи любят эти места, потому что там можно делать что угодно и никто не увидит. Так вот — теперь там будут твои люди. Якобы просто местные мужики, которые живут в этих дворах и знают каждый камень. Если серый плащ сунется в подворотню за нашими — он пожалеет, что родился на свет.

Щука оскалился, и в этом оскале было столько волчьей радости, что Тимка, подливавший кипяток в кружки, отступил от него на шаг.

— Вот это по-нашему, — прохрипел Щука. — Мои ребята в подворотнях выросли, они там как рыба в воде. Кирпичом с крыши, доской из-за угла — серый и пикнуть не успеет.

— Без убийств, — предупредил я. — Покалечить можно, убивать нельзя. Труп — это расследование, стража, вопросы. Нам это не нужно. А лучше вообще на горячем брать.

— Понял, боярин, — Щука кивнул, но по его глазам я видел, что грань между «покалечить» и «убить» для портовых была довольно размытой. Ладно. Разберёмся по ходу.

Ратибор выпрямился над картой и обвёл взглядом всех за столом, как полководец перед битвой.

— Три эшелона, — сказал он. — Стража на улицах, дозоры на коридорах, портовые в тенях. Бегунки — разведка, курьеры — доставка, смотрящие — наблюдение. Александр, ты ведь понимаешь, что это не торговля?

— Понимаю, — ответил я.

— Это война. С линиями снабжения, эшелонированной обороной и разведкой. Только вместо мечей — короба с пирогами. И когда Белозёров это поймёт — а он поймёт, не дурак — он ответит так, как отвечают на войне. Жёстко.

— Пусть отвечает, — сказал я. — На то и расчёт. Серый плащ нападает на курьера — наши дозорные рядом, берут его с поличным. Свисток, тридцать секунд, и серого держат за руки, пока стража составляет протокол. Всё по закону, с бумагами и свидетелями. Я съезжу к Ломову и попрошу поставить на наши коридоры проверенных людей. Он только заступил, горит желанием доказать, что не зря сидит на своём месте. Для него каждый пойманный серый плащ — это победа. Мы с ним в одной лодке.

— Ловушка, — сказал Ярослав, и глаза у него загорелись. — Белозёров бьёт наших, мы ловим его людей и сдаём страже. Раз, другой, десятый. Через две недели у Ломова на столе гора дел, серые сидят в Управе, а Белозёров тратит деньги, чтобы их вытащить.

— Именно. Он привык, что его люди работают безнаказанно, а теперь каждый удар попадает в протокол. Если остановится — наши курьеры спокойно забирают его клиентов. Если продолжит — его людей пересажают, а город увидит, что глава Гильдии воюет с мужиками, которые носят людям горячий обед.

До них дошло — до всех, разом. Белозёров действует кулаками, а я притягиваю закон на свою сторону и превращаю каждый его удар в гвоздь, которым он заколачивает собственный гроб.

— Но доставка — это только начало, — сказал я. — Пока Белозёров будет гоняться за курьерами, мы ударим ему в подбрюшье. По харчевням.

Ратибор поднял бровь.

— Кухни на колёсах, — я очертил на карте три точки рядом с рабочими кварталами. — Фургоны, внутри печь, запас дров, продукты. Утром выехали, встали рядом с харчевней Гильдии, поторговали до вечера, уехали обратно в Слободку. Пельмени, булочки с сосисками, булочки с котлетами, горячий сбитень. Всё то, за чем работяги ходят в харчевни, только вкуснее, сытнее и дешевле.

Ярослав присвистнул.

— Прямо рядом с их харчевнями? Ты вообще страх потерял, Сашка?

— Мы встаём на общей улице. Никакого закона не нарушаем. Торгуем едой, как любой лоточник. А что через дорогу харчевня Гильдии — совпадение.

— Сожгут, — сказал Ратибор спокойно. — Ночью подойдут и факел кинут.

— Нечего жечь. Фургон не ночует в городе, в этом вся суть. Утром выехал, вечером вернулся в Слободку. На ночь стоит у нас, под охраной. А днём попробуй подпали фургон на людной улице, на глазах у работяг — посмотрим, что от поджигателя останется.

— Укусил и убежал, — пробормотал Ярослав.

— Именно. У Белозёрова харчевни привязаны к земле. Мои фургоны подвижные. Сегодня встали у одной харчевни, завтра у другой, послезавтра у третьей. Он не угадает, где мы появимся, в когда появимся — его харчевня будет пустой, потому что на улице стоит фургон, из которого пахнет так, что работяги сворачивают к нам, не дойдя до его двери.

Угрюмый заговорил от окна.

— Кто будет в фургонах, боярин? И кто их охранять будет? Одного повара на улицу не выпустишь, прирежут к обеду.

— На каждый фургон — повар, помощник и двое охранников, — ответил я. — Охрана из дружинников, посменно. Повара я обучу сам, из слободских и портовых, кто посмышлёнее. Пельмени лепить и булки с начинкой жарить — не тирамису готовить, за неделю освоят. Деньги считает помощник, отчитывается мне каждый вечер лично.

— Сколько фургонов? — спросил Ратибор.

— Три для начала. По одному на район, где харчевни гуще всего. Больше пока не потянем — людей не хватит, но через месяц, если пойдёт, расширимся до шести. К весне — до десяти. И тогда у каждой гильдейской харчевни будет стоять наш фургон, а харчевенщик будет сидеть в пустом зале и считать убытки.

— А когда устанет считать, — подхватил Ярослав, — побежит к Белозёрову. Защити или я выхожу из Гильдии, а Белозёров должен будет либо тратить деньги и людей на защиту, которых у него всё меньше, либо терять харчевенщика, а это ещё меньше денег.

— Вот так, — сказал я. — Доставка забирает богатых клиентов сверху. Фургоны забирают рабочий народ снизу. Сжимаем с двух сторон.

Щука постучал пальцем по карте, туда, где река огибала город с севера.

— Боярин, всё красиво, но продукты откуда? Фрол муку возит на телегах по тракту через заставы. Белозёров перекроет дорогу, прижмёт старика — и через неделю твои фургоны стоят пустые.

— Поэтому телег не будет, — сказал я. — С завтрашнего дня снабжение идёт через тебя, Щука. Подходишь к Фроловой мельнице, грузишь муку прямо на причале, забираешь молочку и овощи по пути, привозишь на наш склад в порту. Река — ничья земля, у Белозёрова на воде ни людей, ни лодок. Он сухопутная крыса, а на воде хозяин — ты.

Щука откинулся назад, и впервые за вечер лицо его разгладилось. Река была его территорией, тем единственным местом, где он чувствовал себя в своей тарелке.

— А мясо? — спросил Ратибор.

— Мясо идёт из Посада, там скотобойни, но если Белозёров дотянется и до скотины — перекроет поставки из деревень — тогда Щука повезёт и её. Водой, мимо всех застав.

— Повезу, — Щука кивнул. — У меня на причале посудина гниёт без дела, подлатаем за пару дней, но это когда вода пойдет, а пока только санями. других вариантов нет.

— Главное — забить склады под завязку, — сказал я. — Запас на месяц, минимум. Чтобы даже если Белозёров перережет все дороги разом, мы работали как ни в чём не бывало.

— Сделаю, — сказал Щука, и голос у него зазвучал твёрдо и деловито, как у человека, которому наконец дали дело вместо слов.

Свечи догорали. За окном небо начинало сереть.

Ратибор выпрямился над картой и посмотрел на меня.

— Если у тебя хватит золота и безумия это провернуть, Александр, Гильдия захлебнётся.

— Хватит, — сказал я. — Запускаемся на днях. Все все поняли?

Все кивнули. Угрюмый и Щука разошлись. Остались только Матвей, Тимка и Ярослав. Ратибор пошел на постой отсыпаться.

— Идем домой, парни. — махнул я рукой. — Нужно выспаться. Кстати, Тимка, ты отвечаешь за пиццу, понял? Твое дело будет. Матвей, ты не обижаешься?

— Нет, я су-шеф. Мое место рядом с тобой, — замотал головой мой ученик.

Тимка же таращился на меня, кажется, забыв как дышать.

Жди Белозеровская паскуда. Скоро я тебе отвечу, но не так как ты думаешь.