Шеф с системой. Экспансия

Глава 6

Проснулся я раньше всех.

За окном было еще темно, но сон ушёл, и возвращаться не собирался. Я лежал в темноте, прислушиваясь к ощущениям в теле.

Плечо не горело.

Вчера вечером, когда ложился, рана ещё ныла, а сейчас — тишина. Воспаление явно ушло. Я осторожно размотал повязку и пощупал. Края раны стянулись, краснота спала, жара нет. Глеб Дмитриевич обещал две недели постельного режима. Прошло всего ничего и я уже мог двигать рукой без желания выть на луну.

Отвар сработал. Не чудо, но хорошее подспорье.

Встал, оделся, вышел в общую комнату.

Тишина. Дети ещё спали. Я прошёл на кухню, стараясь не шуметь. Развёл огонь в печи, поставил воду, достал крупу и принялся варить кашу. Пока варилась, прикидывал в голове, что предстоит сделать.

Первое — нужна реклама. Картинка с пиццей, короткий текст, меню и что надо сделать, чтобы у вас приняли заказ.

Второе — курьеры. Угрюмый обещал привести своих к полудню, Щука — своих. Двадцать человек для начала. Одеть, обучить, раздать короба.

И третье — объявление. Вчера пришло письмо от посадника, но Слободка об этом ещё не знает. Люди до сих пор живут в страхе, что их дома снесут. Сегодня я соберу народ и скажу им правду. Пусть знают — мы победили. Слободка стоит и будет стоять.

Каша забулькала. Я помешал, попробовал, снял с огня, разложил по мискам.

— Матвей, — позвал негромко, поднявшись на второй этаж. — Тимка. Подъём.

Матвей проснулся сразу — дёрнулся, сел, заморгал. Тимка заворочался, пробормотал что-то невнятное, но через минуту тоже сполз с кровати.

— Умываться, потом есть, — сказал я. — Выходим через полчаса.

Они не спрашивали куда — привыкли, что я объясняю по дороге. Умылись водой из бочки, сели за стол. Я поставил перед ними миски с кашей, себе взял третью.

— Саша, — Матвей первым нарушил молчание. — Куда сегодня?

— В город. Искать художника.

— Художника? — Тимка поднял голову.

— Нам нужны листовки. Картинки с нашей едой, чтобы люди смотрели и слюной давились. Знаете таких мастеров?

Тимка задумался.

— Есть один, — сказал он. — Аристарх Вениаминович, на Торговой стороне. Вывески рисует для богатых лавок, гербы всякие. Говорят, лучший в городе.

— Дорогой небось, — хмыкнул Матвей.

— Деньги есть, — ответил я. — Вот к нему и пойдём.

Варя проснулась, когда мы собирались выходить. Спустилась сонная, растрёпанная.

— Куда?

— Дела. К обеду вернусь. Скажи Угрюмому пусть народ на площади соберет. Буду говорить про снос.

Она сразу проснулась окончательно.

— Скажешь им?

— Скажу. Пусть знают, что бояться больше нечего.

Варя кивнула, и в глазах её мелькнуло что-то тёплое.

— Иди. Я всё сделаю.

Я накинул тулуп, проверил кошель на поясе и вышел во двор. Матвей и Тимка — следом.

Утро было морозным, но ясным. Солнце вставало над крышами Слободки, окрашивая снег в розовое. Дым из труб, запах хлеба и дров. Обычное утро.

День, в который мы начнём менять этот город.

— Пошли, — сказал я. — Время не ждёт.

Мастерская Аристарха Вениаминовича располагалась в центре, в переулке между ювелирной лавкой и конторой менялы. Вывеска над дверью изображала кисть, обвитую лавровым венком, и надпись золотом: «Аристархъ. Живописецъ. Гербы, вывески, портреты».

— Скромно, — хмыкнул Тимка.

— И не говори, — я хмыкнул в ответ, толкнул дверь и вошёл.

Внутри пахло краской и скипидаром. Стены были увешаны работами мастера: гербы с орлами и львами, вывески с золочёными буквами, портрет какого-то купца с таким выражением лица, будто он страдал запором.

За мольбертом сидел сам Аристарх Вениаминович — тощий мужик лет пятидесяти, с козлиной бородкой, в бархатном берете, какие носили лет двести назад, и в фартуке, заляпанном всеми цветами радуги. Он не обернулся на звук двери, продолжая водить кистью по холсту.

— Мастерская закрыта, — объявил он, не глядя на нас. — Приём заказов по четвергам, с полудня до трёх.

— Сегодня четверг, — сказал я.

Аристарх замер и повернулся. Оглядел нас с ног до головы.

— Вы ко мне? — в голосе его звучало искреннее недоумение. — По какому вопросу?

— Заказ. Мне нужны картинки для листовок, несколько сотен. С изображением еды.

— Еды, — повторил Аристарх так, будто я предложил ему нарисовать навозную кучу. — Вы хотите, чтобы я, мастер Аристарх, чьи работы украшают дома лучших семей города, рисовал… еду?

— Именно. Пиццу.

— Что?

— Пиццу. Это такая лепёшка с начинкой. Сыр, мясо, томаты. Выглядит вот так, — я попытался изобразить руками круг. — Только на картинке она должна выглядеть так, чтобы человек посмотрел и захотел её съесть. Прямо с бумагой вместе.

Аристарх моргнул.

— Вы хотите, чтобы люди ели бумагу?

— Нет, я хочу, чтобы они смотрели на картинку и у них текли слюни. Понимаете? Еда должна выглядеть вкусно. Аппетитно. Чтобы сыр тянулся, чтобы корочка блестела и от одного взгляда в животе урчало.

Повисла тишина.

Аристарх смотрел на меня так, будто я заговорил на языке древних демонов.

— Сыр, — произнёс он медленно, — тянулся.

— Да. Когда отрезаешь кусок горячей пиццы, сыр тянется за ним. Длинными такими нитями. Это красиво.

— Вы хотите, чтобы я рисовал нити сыра.

— Именно!

Аристарх встал, отложил кисть и прошёлся по мастерской. Берет на его голове подрагивал от переполнявших его чувств.

— Молодой человек, — сказал он наконец. — Вы, очевидно, не понимаете, с кем разговариваете. Я — живописец. Я создаю образы, которые возвышают душу. Мои гербы висят в палатах посадника. Мои вывески украшают лучшие лавки города. Я не рисую… — он поморщился, — … еду.

— Заплачу хорошо.

— Дело не в деньгах!

— Пять медяков за небольшую картинку, — я показал руками размер квадрата.

Аристарх запнулся.

— Пять?

— Пять. Доплачу еще сверху, если сделаете к завтрашнему утру.

Я видел, как в глазах художника борются презрение к низкому жанру и любовь к деньгам. Деньги победили.

— Хорошо, — процедил он. — Садитесь. Описывайте вашу… пиццу.

Следующий час стал одним из самых мучительных в моей жизни.

Аристарх рисовал. Я объяснял. Матвей и Тимка сидели в углу и изо всех сил старались не заржать.

— Нет, — сказал я, глядя на первый набросок, который совершенно отличался от того, что я схематично изобразил. — Это блин, а не пицца

— Вы же сказали — круглая лепёшка!

— Круглая, но не плоская! У неё есть объём. Начинка сверху. Бортики по краям.

Аристарх фыркнул и начал заново.

Второй набросок был лучше — по крайней мере, появились бортики, но начинка выглядела как геометрический узор. Уже на этом этапе я начал догадываться, что моя идея была не очень.

— Это что? — спросил я.

— Сыр и мясо. Как вы просили.

— Почему они квадратные?

— Потому что квадрат — совершенная форма. Гармония пропорций.

— Мясо не бывает квадратным!

— В искусстве, молодой человек, мясо бывает таким, каким его видит творец.

Тимка в углу издал странный звук — то ли кашлянул, то ли подавился смехом.

— Ладно, — я попытался сохранять терпение. — Забудьте про квадраты. Нарисуйте просто кусочки мяса. Неровные. Как в жизни.

— Как в жизни? — Аристарх посмотрел на меня с ужасом. — Вы хотите, чтобы я рисовал как в жизни? Без стилизации? Без художественного осмысления?

— Да!

— Это пошло.

— Это реклама!

— Это одно и то же!

Третий набросок был ещё хуже. Аристарх, обидевшись на критику, нарисовал нечто, напоминающее священный символ древнего культа — круг, вписанный в квадрат, с треугольниками по краям.

— А это что такое? — спросил я.

— Это, — Аристарх выпрямился с гордостью, — художественная интерпретация вашей пиццы. Сакральная геометрия. Круг — символ вечности, квадрат — земной твердыни, треугольники — стремления к небесам.

— Мне не нужны небеса. Мне нужна пицца.

— Я так вижу!

— А клиенты так не увидят! Они увидят какую-то ерунду и пройдут мимо!

Аристарх побагровел.

— Ерунду⁈ Вы назвали мою работу ерундой⁈

— Я назвал её непохожей на пиццу.

— Потому что пицца — это ерунда! Лепёшка для черни! А я — художник! Я — творец! Я создаю красоту, а не срисовываю куски теста!

Он швырнул кисть на пол и ткнул пальцем в дверь.

— Вон! Вон из моей мастерской! Идите к какому-нибудь маляру, если вам нужна еда, похожая на еду! Я не буду унижать своё искусство ради ваших лепёшек!

Я фыркнул и рассмеялся. Комментировать такой абсурд даже смысла не имело.

— Вон, я сказал! И заберите своих… — он посмотрел на Тимку с Матвеем, которые уже не скрывали ухмылок, — … своих ценителей прекрасного!

Через минуту мы стояли на улице. Дверь мастерской захлопнулась за нашими спинами с грохотом, достойным пушечного выстрела.

— Невежественные варвары! — донеслось изнутри. — Лепёшечники!

Матвей первым не выдержал — согнулся пополам и захохотал. Тимка присоединился через секунду.

— Сакральная геометрия, — простонал он сквозь смех. — Саша, ты видел его лицо, когда ты сказал про сыр?

Я стоял, смеялся, смотрел на закрытую дверь и думал о том, что мои серебряные остались при мне.

— Ладно, — сказал я. — План «Б». Идём к Луке.

Мастерская Луки стояла на окраине Слободки. Когда я был здесь в последний раз, это была полуразвалившаяся халупа с дырявой крышей и дверью, которая держалась на честном слове.

Сейчас я её не узнал.

Крышу перекрыли свежей дранкой. Дверь заменили на новую. Над входом висела вывеска — резная, само собой — с надписью «Лука. Резчик». А во дворе, очищенном от мусора, стояли штабелями доски, брёвна и заготовки.

— Ничего себе, — присвистнул Тимка. — Дед развернулся.

Из мастерской доносился стук. Кто-то работал, и работал много.

Я толкнул дверь и вошёл.

Внутри было не протолкнуться. Три подмастерья, судя по фартукам и стружке в волосах, сидели за верстаками и что-то вырезали. В углу громоздились готовые работы: резные наличники, шкатулки, спинки для кресел, какой-то здоровенный герб с оленем. Посреди всего этого безобразия стоял сам Лука и орал на одного из парней так, что стены тряслись.

— Ты что творишь, косорукий⁈ Это же завиток, а не червяк дохлый! Переделывай!

— Дед Лука, я уже третий раз переделываю…

— Значит, будет четвёртый! И пятый! И десятый, пока не научишься! У меня заказчики ждут, а ты мне тут червяков режешь!

Парень втянул голову в плечи и уткнулся в работу. Лука развернулся, увидел нас и лицо его мгновенно изменилось. Морщины разгладились, глаза потеплели, и он шагнул навстречу, раскинув руки.

— Сашка! Живой, чертяка!

— Живой, дед Лука. Куда я денусь.

Он обхватил меня, стиснул и тут же отпустил, отступил на шаг, оглядывая с ног до головы.

— Слышал про ужин твой, — сказал он. — Весь город гудит. И про убийцу слышал от своих. Правда, что тебя резали?

— Правда. Плечо зацепили.

— Покажи.

— Дед, всё нормально…

— Покажи, я сказал.

Спорить с Лукой было бесполезно. Я расстегнул кафтан, сдвинул рубаху с плеча. Лука посмотрел на повязку и кивнул.

— Жить будешь, но осторожнее надо, Сашка. Ты мне ещё должен.

— Это за что же?

— За то, что я теперь как проклятый работаю! — Лука ткнул пальцем в мастерскую. — Видишь, что творится? Прознали, кто тебе дракона резал, и повалили толпой. Гербы им подавай, мебель подавай, наличники подавай! Троих пришлось нанять, и всё равно не справляюсь!

— Так это ж хорошо, дед.

— Хорошо⁈ Я старый человек! Мне покой нужен! А тут — заказы, подмастерья, беготня! Спать некогда!

Но глаза у него смеялись. Я знал Луку — ворчать он мог часами, но работа была его жизнью. Без неё он бы зачах за месяц.

— Ладно, — Лука махнул рукой. — Чего пришёл-то? Не просто же проведать старика.

— Не просто, — признал я. — Дело есть.

— Так и знал. Ну, говори.

Я огляделся. Подмастерья делали вид, что работают, но уши у них торчали в нашу сторону.

— Может, выйдем?

— Эти? — Лука фыркнул. — Эти пусть слушают. Может, научатся чему. Ну, рассказывай.

— Мне нужны картинки, — начал я. — Много. Для листовок, чтобы их по городу раздавать. Ходил к художнику, к Аристарху…

— К этому индюку? — Лука скривился. — И что?

— Выгнал. Сказал, что не будет унижать искусство лепёшками.

Лука громко, от души захохотал, хлопая себя по коленям.

— Лепёшками! Ох, Сашка, ну ты нашёл к кому идти! Аристарх мухомора нарисует и скажет, что это духовное прозрение. Какие ему лепёшки!

— Вот и я думаю. Может, знаешь кого попроще?

Лука перестал смеяться и почесал бороду.

— Попроще, говоришь… А сколько тебе этих картинок надо?

— Много. Сотни. Может, тысячи.

— Тысячи? — Лука присвистнул. — Сашка, ты рехнулся? Какой художник тебе тысячу картинок нарисует? Это ж год работы, не меньше.

— Уже догадался, поэтому и пришёл. Думал, может, подскажешь что.

Лука замолчал и задумался, прищурив глаза и барабаня пальцами по верстаку. Потом вдруг хлопнул ладонью по столу и ухмыльнулся.

— Есть идея.

— Какая?

— Штамп.

— Что?

— Штамп, говорю. Вырезаю из дерева выпуклую, зеркальную картинку. Макаешь в краску, прикладываешь к бумаге и готово. Хоть тысячу оттисков делай, хоть десять тысяч. Один штамп и работай сколько влезет.

Я уставился на него, осознавая, что за всеми своими делами просто не подумал про настолько очевидное решение проблемы. К художнику поперся… А Лука на ходу изобрел способ печати. Ну и дед. В голову тут же пришла идея про первую газету, но я пока отбросил ее на задворки. Итак дел невпроворот.

— Дед, ты гений.

— Знаю, — Лука пожал плечами. — Только есть загвоздка. Бумага нужна, а она дорогая, сам знаешь.

— Деньги есть.

— Ну, тогда другой разговор. Что резать-то? Ту самую лепёшку?

— Пиццу. Она и есть лепёшка.

— Это ту, что мы у тебя тогда ели? — Лука оживился. — Вкуснющую, из печи, с сыром?

— Её самую.

— Так бы сразу и сказал! — дед махнул рукой. — Помню я твою пиццу. Руками ел, обжёгся, а оторваться не мог. Сыр ещё тянулся, когда кусок отрываешь…

— Вот это и надо вырезать, чтобы человек посмотрел на картинку и вспомнил, как оно было или захотел попробовать.

— Понял, не дурак, — Лука почесал бороду. — Сделаю. Потом, если надо будет, ещё чего-нибудь вырежу.

— Договорились. К вечеру успеешь?

— Обижаешь. К вечеру будет готово, заберёшь после заката, но бумагу сам ищи, у меня её нет.

— Найду. Сколько должен?

— Нисколько.

— Дед…

— Нисколько, я сказал, — Лука нахмурился. — Ты мне руки вернул, Сашка. Я из-за тебя снова работаю, снова живу. Это не деньгами меряется. Сделаю штамп, и будем квиты. Понял?

Я хотел возразить, но посмотрел ему в глаза и понял — бесполезно. Лука был упрямее любого барана.

— Понял, дед. Спасибо.

— Не за что. Теперь валите, мне работать надо, итак полдня на вас потратил!

Он уже разворачивался к верстаку, но я успел заметить — уголки губ у него дрогнули в улыбке.

— И штамп, Сашка! — крикнул он нам вслед, когда мы выходили. — К вечеру будет, не раньше! Не вздумай раньше приходить, прогоню!

Дверь захлопнулась за нами.

Угрюмый с Щукой ждали у трактира.

Вместе с ними стояли человек двадцать — крепкие мужики, кто помоложе, кто постарше. Половина с портовыми рожами, половина — слободские, которых я знал в лицо. Переминались с ноги на ногу, переговаривались вполголоса, косились на дверь.

— Привели, как договаривались, — Угрюмый кивнул мне. — Двадцать два человека, все проверенные.

— Хорошо. Заводи внутрь.

Мужики расселись по лавкам, кто-то остался стоять у стены. Я оглядел собравшихся.

— Значит так, — начал я. — Вы все знаете, кто я такой и чем занимаюсь. Кормлю людей. Теперь буду кормить больше и дальше. Для этого мне нужны вы.

Мужики слушали молча. Кто-то кивал, кто-то просто смотрел, ожидая продолжения.

— Работа простая. Берёшь короб с едой, несёшь по адресу, отдаёшь заказчику, получаешь деньги, возвращаешься. Платить буду по-честному — с каждой доставки плюс дневное жалованье. Кто работает хорошо, получает больше. Кто ленится или ворует — вылетает сразу и без разговоров.

— А если прихватят? — подал голос один из портовых, здоровый детина с перебитым носом. — Серые плащи, я имею в виду.

— К этому и перехожу.

Я достал карту и показал отмеченные улицы.

— Вот главные улицы. Вы двигаетесь только по этим маршрутам. Никаких подворотен и проходных дворов. Если нужно свернуть к дому заказчика, сворачиваете на один переулок и сразу обратно на главную улицу.

— А если всё-таки прихватят? — не унимался детина.

— Не прихватят, — ответил за меня Щука. — На каждом перекрёстке будет стоять смотрящий. Мой человек или Угрюмого. Увидит, что к тебе лезут — свистнет. Тогда бросаешь короб и валишь. Короб не стоит твоей головы.

— А если догонят?

— Не догонят, — Угрюмый шагнул вперёд. — По коридорам ходят летучие дозоры. Три-четыре человека, крепкие ребята с дубьём под полой. Они тебя прикроют, пока уходишь.

Мужики переглянулись. Я видел, как напряжение в их плечах отпускает. Одно дело бегать по городу в одиночку под прицелом серых плащей. Совсем другое — когда за тобой стоит система, которая прикроет и вытащит.

— Откуда заказы берутся не ваше дело, — продолжил я. — Вам скажут адрес и дадут что нести здесь. Всё остальное делают другие люди. Ваша задача — доставить еду горячей, получить деньги и вернуться целыми. Понятно?

Кивки.

— Теперь снаряжение.

Я указал на угол зала, где стояли короба, обшитые войлоком и мехом. Рядом лежали тулупы.

— Короб держит тепло долго, этого хватит на любой конец города. Тулупы с красными повязками — чтобы вас узнавали издалека. Клиент видит красную повязку — знает, что это наш человек.

Щука вытащил из кучи один тулуп и встряхнул его. На рукаве алела широкая повязка.

— Примеряйте, — сказал он. — Кому мал, кому велик — скажите, подгоним.

Мужики потянулись к снаряжению. Кто-то натягивал тулуп, кто-то вертел в руках короб, проверяя, как прилегает крышка.

Я отошёл к стойке и поймал взгляд Угрюмого. Тот кивнул — всё идёт как надо.

— Сегодня тренировка, — объявил я громко, и гул стих. — Учитесь ходить по маршрутам, запоминайте улицы, знакомьтесь со смотрящими. Завтра — первые заказы. Вопросы?

Тишина.

— Тогда за работу. Угрюмый, Щука — распределяйте по секторам.

Мужики потянулись к выходу, разбирая короба и переговариваясь. Угрюмый и Щука пошли следом — распределять, показывать маршруты, ставить смотрящих.

Я остался у стойки, глядя, как они уходят. Двадцать два человека. Начало армии. Маленькой, невооружённой, с коробами вместо мечей, но армии.

Тимка появился из кухни.

— Саша, народ собирается. Ты хотел говорить про снос.

У колодца собралась толпа.

Пришли все. Мужики с мастерских побросали работу. Женщины выскочили из домов кто в чём был, некоторые с детьми на руках. Старики, которые зимой носа на улицу не кажут, и те приковыляли. Слух разлетелся по Слободке быстрее ветра — боярин будет говорить и зовёт к колодцу. Люди пришли, потому что знали: просто так он собирать не станет.

Я смотрел в их лица. Напряжённые, настороженные, с тем самым страхом в глазах, который поселился здесь и никуда не уходил. Страх перед сносом. Перед тем, что однажды утром явятся люди посадника и скажут — всё, убирайтесь, вы тут больше не живёте. Зима, мороз, а тебя с детьми вышвыривают на улицу, и идти некуда, и делать нечего, и помощи ждать не от кого.

Я обещал им тогда, если выстоим — никто вас не тронет. Держитесь, работайте, верьте. Я справлюсь.

И вот я стоял перед ними снова.

Поднялся на край колодезного сруба, чтобы меня было видно всем. Гул голосов стих, лица повернулись ко мне. Тишина висела такая, что слышно, как скрипит снег под чьими-то валенками.

— Слободчане, — начал я. — Я обещал вам. Помните?

Кивки. Кто-то буркнул «помним», другие просто смотрели, вцепившись взглядом в моё лицо.

— Обещал, что если выстоим — никто вас не тронет. Что Слободка будет стоять.

Я достал из-за пазухи свиток и поднял его над головой. Гербовая печать блеснула на солнце.

— Вчера я получил письмо от посадника. С его подписью.

Толпа замерла. Казалось, даже дышать перестали.

— Сноса не будет.

Одно мгновение тишины, а потом мир взорвался.

Кто-то закричал женщины заголосили, мужики заорали. Люди хохотали и рыдали. Толпа качнулась, они начали обниматься, трясти друг друга за плечи. Какой-то старик сорвал с головы шапку и швырнул её в небо с воплем. Дети, ничего не понимая, но чувствуя общее ликование, визжали и носились между взрослыми.

Я стоял на колодце и смотрел на них, и у меня у самого сжималось в горле.

Они верили мне. Работали, держались, не разбегались, потому что я обещал и сдержал слово.

— Тихо! — я поднял руку. — Тихо! Я не закончил!

Гул не стих, но стал тише.

— Сноса не будет, — повторил я. — Но это не всё. Через неделю будут готовы документы о новом статусе. Слободка станет торгово-ремесленным поселением под защитой посадника.

— Это как? — крикнул кто-то.

— Это значит — мы теперь под законом. Налоги ниже, право на свою стражу. Никто больше не придёт и не скажет — убирайтесь. Мы здесь хозяева.

Снова крики, снова шум. Я переждал.

— И ещё одно. Самое важное. Торгово-ремесленное поселение — это значит, что каждый из вас может начать своё дело. Мастерскую, лавку, пекарню — что угодно. Хочешь шить — шей. Хочешь ковать — куй. Никто не запретит.

— А деньги где взять? — выкрикнул мужик из толпы. — На дело деньги нужны!

— Если денег нет приходи к Угрюмому. Расскажи, что хочешь делать, покажи план. Если дело стоящее, то я вложусь или найду того, кто вложится. Дам денег на начало, помогу встать на ноги. Не задаром — потом вернёшь, когда раскрутишься, но и грабить не буду.

Повисла тишина. Потом дед Прохор, уже без шапки, с растрёпанными седыми волосами, протолкался вперёд.

— Боярин, — голос у него дрожал. — Ты это серьёзно? Деньги давать будешь? Нам, простым людям?

— Серьёзно, дед. Если голова на плечах есть и руки из правильного места растут.

— А тебе какой прок?

— Прок простой. Чем богаче Слободка тем сильнее мы все. Мне нужен крепкий район за спиной, а не нищета. Вместе вытянем. Поодиночке — сожрут.

Прохор смотрел на меня, а потом вдруг низко, в пояс, поклонился.

— Спасибо тебе, боярин. От всех нас — спасибо.

И тут толпа взревела снова. Это была наша общая победа, которую мы выгрызли вместе — они своим терпением, я своей едой и упрямством.

Слободка выстояла.

Я спрыгнул с колодца и пошёл сквозь толпу. Меня хватали за руки, хлопали по плечам, что-то кричали — я не разбирал слов, просто кивал и шёл.

Варя ждала на краю площади. По щекам у неё текли слёзы, но она улыбалась.

— Ты сделал это, — сказала она тихо. — Сашка, ты правда сделал это.

— Мы сделали, — поправил я. — Все вместе.

Она покачала головой, хотела что-то сказать — и вдруг шагнула вперёд и крепко, отчаянно обняла меня, уткнувшись лицом мне в плечо.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что не бросил нас.

Я осторожно обнял её в ответ.

— Не за что, Варя. Вы — мои, а своих я не бросаю.

Она отстранилась, вытерла глаза рукавом и попыталась принять строгий вид. Получилось плохо.

После объявления мы вернулись домой.

Ярослав развалился на лавке, вытянув ноги к печи. Тимка с Матвеем сидели в углу, делая вид, что заняты.

— Значит, к барышне собрался, — протянул Ярослав, не меняя позы. — К столичной.

Я подошёл к сундуку, достал чистую рубаху.

— К Вяземским, — поправил я сухо. — Долг платежом красен.

— Долг, значит, — Ярослав хмыкнул. — Ну-ну. Дело молодое. Цветы купил? Или сразу со стихами пойдешь?

Я выпрямился и посмотрел на него.

— Ярик, эта девчонка спасла мне жизнь. Я иду сказать «спасибо», закрыть этот вопрос и, если повезёт, пересечься с её дядей. Вот дядя — фигура, с ним есть о чём говорить. А с ней… — я махнул рукой. — Посижу час для приличия и уйду.

Ярослав сел ровнее.

— Понял. Вопросов нет. Просто аккуратнее, Саш. Девки — они такие. Сами придумают, сами обидятся.

— Разберусь.

На кухне что-то грохнуло.

Я вздохнул. Варя.

— Варя! — позвал я. — Кафтан готов?

Она вышла из кухни. Лица на ней не было — губы сжаты, глаза в пол. В руках — мой парадный кафтан. Она подошла и резко сунула мне вещь в руки, будто хотела швырнуть.

— Готов, — буркнула она. — Пятно на рукаве было. Отскребла.

Я принял кафтан.

— Спасибо, Варь. Выручила.

Она ничего не ответила, резко развернулась, всем видом показывая, что ей плевать, и пошла обратно, но спина была прямой, как палка.

Я натянул кафтан. Рука ныла, но я терпел.

— Дай, — Ярослав встал с лавки.

Он быстро затянул мне шейный платок. Осмотрел критически.

— Нормально. Выглядишь как человек. Девке понравится.

— Вот это мне и не надо, — пробормотал я. — Матвей! Тащи корзину!

— Сейчас, боярин!

Матвей метнулся в сени и с натугой выволок здоровенный плетёный короб. Едва он его поставил, по комнате поплыл густой, ядрёный дух: маринад, лук, уксус и чеснок.

В комнате повисла тишина.

Ярослав вытаращил глаза. Варя застыла в дверях кухни, забыв про обиду.

— Это что? — спросил Ярослав, тыча пальцем в короб. — Свинина? С чесноком?

— Десять килограммов, — подтвердил я. — Купили вот с Матвеем и замариновали.

— Ты… — Ярослав поперхнулся смехом. — Ты с этим к барышне попрёшься? В гостиную?

Варя тоже смотрела на меня во все глаза. Ревность в её взгляде сменилась полным непониманием.

— А что делать? — я усмехнулся, подхватывая короб. — Она там наверняка свечи жжёт, романтики ждёт… Тьфу. Мне эти сопли даром не нужны.

Я обвел их взглядом.

— Вот я и несу «лекарство». Устрою ей вместо томного вечера дым, жир и жратву руками. Превращу её салон в кабак. Чтобы сразу поняла: я не герой её романа, а грубый повар из Слободки. Пусть нос воротит. Чем быстрее она во мне разочаруется, тем быстрее отстанет.

Ярослав расхохотался, хлопая себя по колену.

— Ай да Сашка! Ай да голова! Свинью подложить, чтоб не влюбилась!

Я посмотрел на Варю. Её плечи опустились, напряжение ушло. Она смотрела на корзину с мясом, потом на меня, и в уголках её губ дрогнула улыбка.

— Ну ты даёшь… — выдохнула она тихо. — Иди уже. И кафтан не заляпай жиром, второй раз чистить не буду.

— Постараюсь, — кивнул я ей и направился к двери.

— Не ждите, — бросил я, не оборачиваясь. — Вернусь поздно. Дверь на засов.

И вышел в ночь. Морозный воздух ударил в лицо.

У меня война с Гильдией, контракт с Посадником, и мне совсем не до капризов столичной барышни.

Я поправил воротник, перехватил корзину с «анти-романтином» и шагнул в темноту. Пора объяснить этой девочке, что жизнь — это не французский роман, а у меня дел выше крыши.