Шеф с системой. Экспансия

Глава 14

Я вытер руки, липкие от растертого чабреца и пота, о какую-то жесткую тряпку. С печи доносился влажный, тяжелый сип — Мишка дышал, но каждый вдох давался ему с боем.

Хозяин избы, кряжистый мужик лет пятидесяти, переминался с ноги на ногу у порога. Он то и дело косился на лежанку с тем суеверным страхом, с каким люди смотрят на покойника, который по недоразумению еще дышит в их доме. Мужик нервно почесал всклокоченную бороду, оставляя на коже сажные разводы.

— Травница у нас была, бабка Марфа, — неохотно выдавил он, глядя в пол. — Да только преставилась она в прошлую зиму. Знатная была старуха, любую хворь отводила.

— А кроме неё? — я бросил тряпку на край стола. — Мне нужен тот, кто в корнях и вытяжках понимает, а не просто шептуха.

Мужик затравленно переглянулся с женой. Женщина жалась в самом темном углу у лохани с водой, прикрывая собой младших детей, и старалась даже не дышать в нашу сторону.

— Кроме неё… — мужик понизил голос, словно боялся, что его услышат на улице. — Разве что батюшка наш, отец Панкрат. Он и службы ведёт, и кости правит, и в травах посильнее любой бабки будет. К нему со всей округи едут, когда припечет так, что хоть в петлю лезь.

— Где искать?

— На холме, при церкви его келья, — хозяин замялся, жуя губу. — Только человек он крутого нрава. С норовом. Если ему что не по нутру придется — так отбреет и за порог выставит. И не посмотрит, что вы бояре да с железом.

Я коротко кивнул. Тяжелый характер местного попа меня сейчас волновал меньше всего. Я повернулся к дружинникам воеводы, которые неуютно подпирали косяк в тесной горнице.

— Степан, Иван. Глаз с пацана не спускать. Воду горячую в плошке менять постоянно, чтобы пар шел. Если губы начнут синеть — поить моим отваром. Строго по одной капле с пальца, поняли? Вольете больше — у него сердце встанет.

Дружинники хмуро кивнули. Я подобрал свой плащ.

— Ярик, пошли глянем на этого попа.

Стражник отвалил тяжелую, подбитую войлоком дверь, и мы шагнули в сени, а оттуда — во двор.

Мороз с ходу впился в распаренное лицо, замораживая пот на лбу, но после удушливой духоты крестьянской избы, насквозь пропитанной запахом болезни и прелой овчины, ледяной воздух показался сладким. Я глубоко, с жадностью вдохнул, чувствуя, как холод обжигает легкие и прочищает гудящую голову. Раненое плечо тут же заныло на морозе.

Мы двинулись по утоптанной тропе вверх.

— Думаешь, поможет этот батюшка? — Ярослав шагал рядом. Снег под его тяжелыми сапогами скрипел резко и громко, разносясь по всей замерзшей деревне.

Я натянул воротник повыше, прячась от режущего ветра.

— Увидим. Мне плевать на его норов. Главное, чтобы нашлись нужные запасы и место для работы.

Церковь стояла на невысоком, продуваемом всеми ветрами холме. Старая, потемневшая от времени и непогоды, она была срублена на совесть — из толстых, в обхват, бревен. Рядом, словно вросшая в промерзлую землю, жалась основательная келья. Из закопченной трубы в серое небо тянулся жидкий дымок. От всего этого места веяло таким вековым, глухим спокойствием, что скрип наших шагов и лязг Яриковой перевязи казались здесь святотатством.

Я поднялся на обледенелое крыльцо и тяжело, кулаком, грохнул в дубовую дверь.

Изнутри не просто ответили — там бухнули такие шаги, будто проснулся хозяин леса. Лязгнул кованый засов, створка со скрипом подалась, и на пороге выросла настоящая гора. Отец Панкрат оказался здоровенным мужиком с косой саженью в плечах и густой, тронутой сединой бородой, спадающей на самую грудь. Выцветшая, заштопанная ряса сидела на его широкой фигуре так плотно, словно под ней скрывалась кольчуга. И взгляд… Цепкий, давящий. Не было в нем никакого христианского смирения — так смотрят бывалые сотники, прикидывая, куда бить, если разговор пойдет не туда.

Он молча окинул нас с ног до головы, мазнул колючими глазами по богатому мечу Ярослава и надолго задержал взгляд на моем чекане.

— Чего надо? — голос у него оказался под стать фигуре. Рокочущий бас, от которого, казалось, мелко завибрировали доски под ногами.

— Отец Панкрат? Я Александр Веверин. Нам помощь нужна, отче.

Я ждал, что он хотя бы моргнет при виде расшитого боярского тулупа Ярика, но священнику было глубоко плевать на наши титулы. Он коротко хмыкнул и молча посторонился, заполняя собой половину проема.

— Заходите, раз пришли. Только снег в сенях отбейте, нечего мне тут лужи разводить.

В небольшой келье было натоплено так, что с мороза перехватило дыхание. Воздух стоял спертый, пропитанный до самых брёвен запахами церковного ладана, топленого пчелиного воска и удушливой горечью сушеной полыни. Вдоль стен в идеальном порядке тянулись полки, плотно заставленные пузатыми глиняными горшками, берестяными туесками и холщовыми мешочками.

— Выкладывайте, — Панкрат даже не предложил нам сесть. Он остался стоять посреди комнаты, скрестив руки на необъятной груди. — С чем пожаловали?

— У нас мальчишка в деревне умирает, — я не стал ходить вокруг да около, выдавая сухую медицинскую сводку. — Девять лет. Запущенная чахотка, легкие рваные, живого места нет. Лежит сейчас у Фрола в крайней избе.

Кустистые брови священника сошлись на переносице.

— Чахотка? И вы, ироды, его по такому морозу таскаете? Травы у меня есть, да только на такой стадии они что мертвому припарки. Тут не лечить, тут отпевать впору.

— Обычные отвары не возьмут, я знаю, — жестко кивнул я, выдерживая его взгляд. — Мне нужны не отвары, а сильные ингредиенты. Самые сильные, что у тебя есть.

Панкрат смерил меня подозрительным взглядом, в котором читалось явное сомнение в моем рассудке. Затем молча стянул с деревянного гвоздя старый, прожженный в нескольких местах тулуп и накинул на могучие плечи.

— Пошли. Сначала сам на него посмотрю. Лекарь выискался.

Обратно мы шли в гнетущем молчании, только ледяной ветер свистел в голых ветвях. Но стоило нам переступить порог фроловской избы, как этот свист сменился страшным, влажным клокотанием.

Мишка как раз зашелся в новом приступе. Спазм от моего эликсира начал отступать, возвращая мальчишке способность чувствовать боль. Он выгнулся на раскаленных кирпичах дугой, судорожно, со слепым животным ужасом ловя ртом спасительный воздух. Его худая грудная клетка ходила ходуном, издавая звук рвущегося пергамента.

А когда приступ наконец стих, и Мишка со стоном обмяк, побледневший Иван убрал от его рта грязный холщовый платок. На грубой ткани, прямо поверх старых, ржавых пятен запекшейся крови, зловеще блестели свежие алые прожилки.

Панкрат по-медвежьи шагнул к раскаленной печи. На фоне его могучей фигуры ссохшийся на кирпичах Мишка казался брошенной тряпичной куклой. Священник склонился над ним, и его огромные ладони оказались на удивление осторожными.

Панкрат аккуратно приподнял мальчишке тонкие веки. Затем приложил массивное ухо прямо к впалым ребрам, сквозь которые со свистом и влажным бульканьем проталкивался воздух. Наконец, он выпрямился, взял из рук Ивана грязный платок и долго, молча посмотрел на свежие алые прожилки в густой мокроте.

В избе повисла такая тишина, что было слышно, как в очаге с треском лопается сосновое полено.

Наконец, священник выпрямился и размашисто, истово перекрестился.

— Всё, сыны, — голос Панкрата прозвучал глухо и раскатисто, как комья мерзлой земли, падающие на крышку гроба. — Гниль нутро доела. Если кровь верхом пошла, легкие уже как дырявый мешок.

Он даже не смотрел на меня. Повернулся к сжавшейся в углу хозяйке:

— Дай чистой воды в ковше и белый рушник, мать. И свечу затепли. Готовьте мальца, я соборовать буду. До утра он не дотянет.

Хозяйка всхлипнула и метнулась к лохани.

Я шагнул вперед, жестко встав прямо между Панкратом и печью. Загородил собой пацана.

— Нет, отче. Рано кадилом махать. Мы его вытащим.

Панкрат замер. Его кустистые, тронутые сединой брови сошлись на переносице так плотно, что превратились в одну сплошную черту. Он посмотрел на меня сверху вниз, как на опасного умалишенного, которого нужно срочно вязать.

— Отойди, Веверин. — В басе священника заворочалась глухая угроза. — Ты против воли Господней сейчас прешь. Я таких смертей на своем веку сотни видел, я этот хрип ни с чем не спутаю. Кровь горлом — это предел, за которым человека уже нет. Ему осталось только покаяться и предстать перед Создателем. Не мучай дитя, дай ему уйти с миром!

— Бог дал нам разум и руки не для того, чтобы мы лапки складывали при первой крови! — рявкнул я, не сдвинувшись ни на дюйм. Жар от печи жег спину, но я даже не моргал, глядя в колючие глаза попа. — Он жив? Жив. Значит, будем драться. Твои травяные настои тут не помогут, вода в гниющую кровь не впитается. Мне нужно сделать сложную вытяжку. Выжечь заразу изнутри чистым концентратом.

— Концентратом? — Панкрат так скрипнул крепкими желтыми зубами, что желваки на его скулах вздулись буграми. — Ты совсем рехнулся, повар? Ты ему нутро сожжешь дотла!

— Я умею дозировать силу! — мой голос лязгнул металлом. — У меня есть знания, которых нет у тебя, отче. Дай мне свои запасы и место, где я смогу развернуть алхимию. Если он умрет у меня на столе — я сам закрою ему глаза, и этот грех будет полностью на мне, но я, мать твою, не дам ему задохнуться просто потому, что у вас тут так принято!

Мы стояли друг напротив друга в душной, тесной клети, разделенные всего одним шагом. Здоровенный, непререкаемый в своем авторитете поп, за плечами которого были десятки отпетых прихожан. И я — злой, упрямый, с ноющим плечом, готовый зубами выгрызать этого безымянного пацана у смерти. За моей спиной лязгнуло железо — Ярослав машинально опустил ладонь на навершие меча, готовый влезть в драку, если поп решит отшвырнуть меня силой.

Панкрат не шевелился. Он смотрел в мои глаза, а потом его широкое лицо пошло багровыми пятнами.

— Грех на тебе⁈ — рявкнул священник так, что с закопченного потолка на пол посыпалась сухая глина. Он шагнул вплотную, нависая надо мной, как скала. — Ты думаешь, Господу есть дело, чьи плечи понесут грех, когда ребенок будет корчиться в агонии⁈ Ты ему чистого спирта с отравой вольешь! У него нутро сварится, кровь вскипит! Ты не гниль выжжешь, ты мальчишку живьем спалишь, щенок!

— Не спалю! — я рявкнул в ответ, не отступая ни на шаг. — Потому что чахотка — это не Божья кара, Панкрат. И не просто гниль от дурного воздуха. Это живая тварь!

Священник осекся, тяжело дыша через раздутые ноздри.

— Какая еще тварь?

— Невидимая глазу. Мелкая, как пыль. Крошечная палочка, которая плодится в легких и жрет их изнутри, — я говорил быстро, чеканя каждое слово, вбивая их в упрямого попа. — Твои отвары не работают не потому, что травы слабые, а потому, что эта палочка строит вокруг себя глухую восковую броню. Твоя целебная вода по ней просто скатывается! Она только горло полощет, а до корня болезни не достает.

Панкрат замер, его огромные кулаки медленно разжались. Он был травником до мозга костей и сейчас жадно вслушивался в совершенно безумную, но пугающе стройную логику.

— Чтобы убить эту заразу, мне нужно пробить её броню, — продолжил я, чуть сбавив тон, но не убирая сталь из голоса. — Вода воск не растворит. Его растворит только крепкий спирт. А травы нужны, чтобы ударить прямо в открытую рану, когда панцирь слезет. Я свяжу варево так, что оно раскроется только в крови, когда дойдет до легких. Я знаю, что делаю, потому что вижу эту болезнь насквозь.

В избе снова повисла тишина. Только хриплое, влажное дыхание Мишки прерывало гудение огня в очаге.

Священник смотрел на меня так, словно впервые увидел. Вся его ярость куда-то ушла, оставив место мучительному раздумью. Человек, посвятивший жизнь травам и молитвам, сейчас решал, стоит ли довериться чужаку, который говорит невозможные, еретические, но спасительные вещи.

Панкрат тяжело выдохнул, и его могучие плечи опустились.

— Гордыня в тебе говорит, боярин, или истина… не мне судить, — глухо произнес он. Посмотрел на синюшное лицо пацана и махнул рукой. — Ладно. Берите его. В храме я вам бесовщину разводить не дам. За церковью старая просвирня стоит, там печь каменная и столы широкие. Туда несите.

Я коротко кивнул, чувствуя, как отпускает туго сжатая пружина в груди.

— Ярик, Иван. Заворачивайте пацана в тулуп. Только очень осторожно, не трясите.

Через четверть часа мы устроили Мишку на деревянной лавке в тесной, но жаркой просвирне, насквозь пропахшей старой пшеничной мукой и древесной золой. Панкрат, молча сходивший в келью, с глухим стуком сгрузил на широкий стол охапку сушеных трав и с тяжелым сомнением посмотрел на меня.

— И что теперь, повар? Что за зелье ты собрался варить?

Я пододвинул к себе кусок плотного пергамента, чудом завалявшийся на подоконнике, вытащил из очага остывший березовый уголек и склонился над столом.

— Теперь, отче, мы будем составлять рецепт.