Шеф с системой. Экспансия

Глава 25

Михаил Игнатьевич стоял у окна и смотрел, как на площадь въезжает столичная гвардия. Мощные кони, закованные в броню всадники, знамёна с княжеским гербом.

Во главе колонны ехал человек в тёмном плаще поверх доспехов. Лицо бледное, узкое, с холодными глазами. Князь Дмитрий Оболенский — посадник слышал о нём. Человек, которого присылали, когда нужно было решить проблему.

Михаил Игнатьевич отвернулся от окна.

Кабинет был таким же, как двенадцать лет назад, когда он впервые вошёл сюда хозяином. Тот же стол, карты на стенах и печать в шкатулке. Двенадцать лет он сидел в этом кресле, подписывал указы, вершил судьбы. Сегодня всё закончится.

На столе лежала Писцовая книга — толстый фолиант в кожаном переплёте, окованном медью. Копия этой книги раз в десять лет отправлялась прямиком в столицу, в Казённый Приказ.

Михаил Игнатьевич аккуратно вложил свежую грамоту между страниц и с силой прижал сверху свинцовую печать посадника. В дверь постучали.

— Войди.

На пороге появился Ломов. Лицо его было серое от усталости, под глазами тёмные круги.

— Михаил Игнатьевич, — сказал он глухо.

— Они на площади. Ревизор требует вашего присутствия.

Ломов перевёл взгляд на Писцовую книгу.

— Это поможет? Белозёров ведь порвёт эту бумагу в первую же минуту.

— Не порвёт, Анатолий, — Михаил Игнатьевич с любовью погладил кожаную обложку. — Вчера вечером, будучи законным градоначальником, я внёс запись в реестр. Я вывел Слободку из-под городского тягла. С этого мгновения город там больше не вправе собирать ни единого медяка налога, а также судить и посылать туда стражу.

Ломов нахмурился, пытаясь осознать масштаб.

— И купец не сможет это отменить?

— Городской глава не имеет права отменять статус Белой земли. Это уровень государства. Теперь Слободка — это «государево бесхозное». Она подчиняется напрямую Великому Князю.

Посадник по-молодому улыбнулся.

— Но вот в чём фокус, Толя… Чтобы Князь прислал туда своего наместника или обложил Слободку своим налогом, гонец должен доскакать до столицы. Дьяки должны составить указ. Князь — его подписать. А потом наместник должен доехать сюда. В канцелярии сейчас такой завал, что у нашего Александра есть зазор в три, а то и в четыре месяца абсолютной свободы.

Михаил Игнатьевич выпрямился, и в его глазах блеснула гордость.

— Белозёров уже не имеет права входить в Слободку, а Великий Князь — ещё не успел его предъявить. Я дарю парню золотое время, когда он будет сам себе хозяином и сможет выстроить такую оборону, что даже столица подавится.

Ломов сглотнул.

— Вы уверены, что Князь не заберёт его сразу?

— Зачем он Князю? — старик отмахнулся. — В столице таких поваров сотни. Князю нужны налоги и тишина на Севере. Пока Александр платит в казну и не бунтует, столица и пальцем не поведёт. Я спасаю его от мелкой жадности Еремея, Толя. А выше… выше ему бояться нечего.

Михаил Игнатьевич взял книгу и прижал её к груди.

— Анатолий, когда всё закончится — бери своих самых верных людей и уходи в Слободку. Это приказ.

— Михаил Игнатьевич…

— Это приказ. Последний приказ, который я тебе отдаю как посадник.

Ломов сглотнул.

— А вы?

— Я пойду на площадь. Выслушаю приговор. Сделаю то, что должен, а потом — посмотрим. Если все будет хорошо, то я к тебе присоединюсь.

Он отпустил плечо Ломова.

— Они думают, что победили, — сказал он тихо. — Белозёров, Совет, даже этот столичный хлыщ. Думают, что отнимут у меня город — и всё, дело сделано. Ошибаются.

Он направился к двери. На пороге остановился и оглянулся — в последний раз посмотрел на кабинет, который был его домом.

Потом вышел.

Колокол продолжал звонить, созывая Вече. Город просыпался, не зная, что этот день изменит всё.

Площадь перед Управой была полна людей.

Михаил Игнатьевич вышел на широкое крыльцо и окинул взглядом собравшийся Совет господ в полном составе. Вершинин стоял в первом ряду, старательно отводя глаза. Рядом — Савельев, Рогов, Телятников и остальные. Те, кто ещё месяц назад кланялся посаднику и клялся в верности. Теперь они смотрели мимо него, сквозь него, будто его уже не существовало.

Позади Михаила Игнатьевича выстроился отряд городской стражи. Ломов стоял во главе, рука на рукояти оружия.

Справа от крыльца замерла столичная гвардия. Княжеские знамёна развевались на ветру, и от одного их вида у Совета господ дрожали коленки. Вот она, настоящая сила.

А в центре площади, прямо напротив крыльца, стояли двое.

Ревизор — князь Дмитрий Оболенский. В плаще с княжеским гербом, с мечом на поясе, на груди — золотая цепь с печатью Великого Князя. Лицо его было спокойное и отрешённое. Он смотрел на посадника так, как смотрят на мебель, которую скоро вынесут.

Рядом с ним стоял Белозёров. Еремей Захарович сиял. Глаза его блестели, щёки раскраснелись, губы расплывались в улыбке, которую он даже не пытался скрыть. Он чувствовал себя победителем и хозяином. Человеком, который дождался своего часа.

Михаил Игнатьевич спустился с крыльца и остановился в трёх шагах от них. Писцовую книгу он держал под мышкой.

— Михаил Игнатьевич, — голос Оболенского разнёсся над площадью. — Именем Великого Князя Всеволода Ярославича я прибыл в Вольный город для разрешения смуты и восстановления порядка.

Посадник молчал. Ждал.

— До меня дошли сведения, — продолжал Ревизор, — что в городе творится беззаконие. Торговля нарушена, древние устои попраны, Совет господ лишён голоса. Великий Князь озабочен положением дел и повелел разобраться.

— И что же повелел Великий Князь? — спросил Михаил Игнатьевич без интереса.

Оболенский чуть склонил голову.

— Великий Князь повелел мне присутствовать при решении Веча и утвердить его именем Князя. Если Совет господ сочтёт нужным сменить градоначальника — я не стану препятствовать.

— Иными словами — вы приехали, чтобы освятить переворот.

— Я приехал, чтобы обеспечить законность, — Оболенский не моргнул. — Решение примет Вече.

Белозёров шагнул вперёд. Терпение его лопнуло — он слишком долго ждал этого момента, чтобы молчать.

— Хватит разговоров, — голос его звенел от торжества. — Совет господ! Кто за отставку Михаила Игнатьевича?

Руки взметнулись вверх. Все до единой. Вершинин, Савельев, Рогов — всё Вече голосовало за его смещение. Единогласно и без всякого стыда.

— Решение принято, — Оболенский кивнул. — Михаил Игнатьевич, вы смещены с должности посадника. Передайте печать.

Площадь замерла.

Михаил Игнатьевич достал из-за пазухи шкатулку. Открыл её, вынул посадничью печать с гербом города и протянул её Белозёрову.

Еремей Захарович схватил её обеими руками, как голодный хватает хлеб. Прижал к груди, поднял над головой — показывая всем, что власть теперь его.

— Город мой! — выкрикнул он. — По закону, по праву, по воле Веча и Великого Князя! Город — мой!

Совет господ разразился одобрительным шумом. Кто-то захлопал, закричали здравицу. Белозёров стоял посреди площади, сжимая печать. Лицо его светилось таким счастьем, какого Михаил Игнатьевич не видел у него никогда.

Вершина мира. Триумф, к которому он шёл всю жизнь.

Бывший посадник смотрел на это и ждал того момента, когда Белозёров сделает следующий шаг.

И он его сделал.

— Начальник стражи! — Белозёров повернулся к Ломову. — Сотню стражи в Слободку! Немедленно! Трактир этого выскочки Веверина — сровнять с землёй! А самого — в кандалы и ко мне в подвал!

Ломов не шелохнулся.

— Я сказал — сотню стражи! — голос Белозёрова стал визгливым. — Ты слышишь меня⁈

Михаил Игнатьевич начал смеяться и его смех разнёсся над площадью.

Он смеялся громко, искренне хохотал, запрокинув голову. Смеялся так, как не смеялся уже много лет. Слёзы выступили на глазах, плечи тряслись, и он никак не мог остановиться.

Белозёров смотрел на него с растерянностью, которая быстро сменилась злостью.

— Ты разумом помутился⁈ — рявкнул купец. — Над чем ты смеешься, старый дурак⁈

Михаил утёр слёзы и посмотрел на него.

— Над тобой, Еремей Захарович. Над тобой смеюсь.

— Надо мной? — Белозёров побагровел. — Я только что отнял у тебя город, а ты смеёшься надо мной?

— Город — да. Город ты отнял. Поздравляю. Носи на здоровье.

Михаил Игнатьевич поднял Писцовую книгу и раскрыл её на заложенной странице. Вынул грамоту с его личной печатью и протянул стоявшему рядом дьяку.

— Читай, — приказал он. — Громко, чтобы все слышали.

Дьяк взял грамоту трясущимися руками. Посмотрел на Белозёрова, потом на Оболенского, потом снова на бывшего посадника. Сглотнул и начал читать.

— «Я, Михаил Игнатьевич, посадник Вольного города, сей грамотой вывожу район, именуемый Слободкой, из-под городского тягла и суда. Отныне и впредь Слободка объявляется Белой землёй, не подлежащей городским уложениям, налогам и юрисдикции градоначальника. Дано вчерашним днём, скреплено моей печатью».

Белозёров стоял неподвижно. Торжествующая улыбка сползла с его лица, уступив место непониманию.

— Что? — выдавил он. — Что это значит?

— Это значит, Еремей Захарович, — Михаил Игнатьевич говорил едким тоном, — что город твой, но Слободка — нет.

— Какая ещё Белая земля⁈ Что за бред⁈

— Не бред. Древнее право, записанное в уставах ещё при твоём прадеде. Белая слобода — территория, выведенная из-под городской власти.

Белозёров замер, и краска начала медленно сходить с его лица.

— Там больше не действуют твои указы, твой суд и твоя стража, — с наслаждением добивал его старик. — Если ты пошлёшь туда своих цепных псов или попытаешься собрать там хоть один медяк налогов — ты залезешь в личный карман Великого Князя, а за воровство из государевой казны головы рубят даже градоначальникам.

Белозёров выхватил грамоту из рук дьяка и уставился на неё. Глаза бегали по строчкам, губы шевелились.

— Печать… — прохрипел он. — Это твоя печать…

— Моя. Поставлена вчера, когда я ещё был посадником. Законно, по всем правилам. Можешь проверить — в Писцовой книге всё записано.

Он протянул книгу Оболенскому. Ревизор взял её, раскрыл, нашёл нужную страницу. Лицо его осталось неподвижным, но в глазах что-то мелькнуло.

— Всё верно, — сказал Оболенский и вернул книгу дьяку. — Грамота внесена в реестр. Печать подлинная. По закону — Слободка более не является частью города.

— Нет! — Белозёров отшвырнул грамоту и шагнул к бывшему посаднику. — Нет! Это подлог! Ты не имел права! Я порву этот указ к чёртовой матери!

Он рванулся к дьяку, намереваясь вырвать из его рук Писцовую книгу, но между ним и перепуганным писцом внезапно выросла закованная в сталь фигура Ревизора. Оболенский положил ладонь в латной перчатке на обложку фолианта.

— Вырвать страницу из Имперского реестра — это государственная измена, Еремей Захарович, — голос Ревизора был тихим, но от него повеяло таким холодом, что купец отшатнулся. — Документ оформлен вчерашним днём. Печать подлинная. Полномочия Михаила Игнатьевича истекли только сегодня. Юридически — это воля города. Слободка более не является вашей.

Белозёров задыхался. Лицо его стало багровым. Он понял, что столичный законник не даст ему совершить самоуправство.

— Ломов! — заорал купец, брызгая слюной и оборачиваясь к начальнику стражи. — Арестовать его! Арестовать старика за превышение власти! В кандалы его!

Ломов не двинулся с места. За его спиной городская стража синхронно опустили ладони на рукояти оружия. Металл зловеще лязгнул в утренней тишине.

— Я больше не подчиняюсь городу, купец, — сказал Ломов спокойно. — Моя семья со вчерашнего дня живёт в Слободке. По новому закону — я не твой человек. Стража Слободки подчиняется Слободке.

Белозёров развернулся к своим людям — к боярам и купцам Совета.

— Вы! Хватайте его!

Никто не шелохнулся. Бояре затравленно смотрели на Ломова и стражей, готовых пустить кровь любому, кто тронет старика, и на невозмутимую столичную гвардию, которая явно не собиралась вмешиваться в эту драку.

— Он добровольно передал власть по закону Веча, Еремей Захарович, — твёрдо произнёс Оболенский. — Если вы арестуете свободного боярина без суда и следствия прямо на площади, Дума расценит это как тиранию. Я лично доложу об этом Князю.

Белозёров замер, тяжело дыша. Он оказался в капкане. Власть была у него в руках, но она оказалась ограниченной жёсткими рамками закона, которые он так любил использовать против других.

Михаил Игнатьевич смотрел на перекошенное лицо купца и улыбался.

— Поздравляю с победой, Еремей Захарович, — сказал он. — Город твой. Владей на здоровье, а Слободку — не тронь. Там теперь другие хозяева.

Бывший посадник уходил через площадь, и Белозёров смотрел ему вслед. В груди клокотала ярость. Он думал, что сейчас все решится, а получил пощёчину. Слободка выведена из-под его власти, и он ничего не может с этим сделать.

— Ваша милость!

Белозёров резко развернулся к Оболенскому и вцепился в его плащ. Ревизор стоял неподвижно, глядя поверх голов.

— Ваша милость, отмените эту грамоту! Вы же представитель Великого Князя! Вы имеете право!

Оболенский медленно опустил взгляд на руку купца. Белозёров отдёрнул пальцы, будто обжёгся.

— Грамота законна. Я не могу её отменить. Если ты пошлёшь туда свою стражу, это будет нарушение древних уставов. Вече тебя самого на вилы поднимет.

— Тогда пошлите туда дружину! — крикнул купец. — Там сидит преступник! Этот Веверин — трактирщик из Слободки! Из-за него всё это началось! Размозжите ему голову! Сожгите его трактир! Покажите этой черни…

— Довольно.

Белозёров осёкся на полуслове.

— Городские дела и законы Веча — это твоя забота, Еремей Захарович, — сказал Ревизор, глядя на купца холодными глазами. — Ты хотел город — ты его получил. Белая земля городу не подсудна. Я не стану посылать государеву гвардию, чтобы решать твои личные торгашеские дрязги. Разбирайся сам.

Оболенский отвернулся и пошёл к своим людям. Белозёров остался стоять посреди площади — с заветной печатью в руках, с перекошенным лицом и абсолютным бессилием в глазах.

Ревизор шёл к своему коню с бесстрастным лицом, хотя в голове с бешеной скоростью вращались шестерёнки.

Веверин. Трактирщик из Слободки.

На тайном инструктаже Великий Князь приказал найти и вырвать из города беглого алхимика. И вот он — сам упал в руки.

Но старый посадник оказался куда умнее, чем думали в столице.

Оболенский остановился у коня, положив руку на луку седла, и посмотрел вслед уходящему Михаилу Игнатьевичу. Старик защитил своего повара от городской стражи, это понятно, но и ему он свинью подложил.

Белая земля. Юридическая аномалия.

В Империи существовали десятки видов таких земель. Одни подчинялись напрямую княжескому престолу, другие — Священному Синоду, третьи вообще жили по праву древней крови, дарованному ещё при основании государства.

Если он прямо сейчас пошлёт гвардию на штурм Слободки, не разобравшись в тонкостях, то может нарушить какой-нибудь крестоцеловальный договор. Нарушение договора — это бунт. Великий Князь велел забрать алхимика тихо, а не ценой гражданской войны.

Хитрый старик выиграл для своего повара время.

Теперь ему нужно поднять архивы, изучить текст указа, возможно, даже послать срочного гонца в столицу, чтобы юристы Тайного Приказа нашли лазейку. Силой брать нельзя. Пока нельзя.

Значит, придётся действовать тоньше.

— Ваша милость? — командир гвардейцев вопросительно посмотрел на замершего Ревизора.

Оболенский легко вскочил в седло.

— Выдвигаемся в отведенные нам палаты, — скомандовал он. — Городские дела нас больше не касаются.

Гвардия двинулась следом за ним, звеня бронёй.

Ничто не мешает ему для начала просто съездить в эту самую Слободку. Зайти в трактир, заказать еды и посмотреть в глаза человеку, ради которого местные готовы резать друг другу глотки, а старый посадник пожертвовал городом.

Конец

Спасибо за интерес:)

Следующая книга по ссылке: https://author.today/reader/562104