Шеф с системой. Экспансия

Глава 2

Зал встретил меня рёвом Елизарова.

— Наконец-то! — заорал он, вскакивая с места. — Сашка, мы тут чуть не померли от ожидания! Что ты там делал так долго⁈

Я шёл через зал, держа серебряное блюдо с тирамису в здоровой руке, и улыбался. Улыбка давалась мне с трудом — плечо под чистым кителем наливалось горячей болью, и с каждым шагом повязка намокала сильнее, но никто этого видеть не мог и не должен был.

Екатерина шла рядом, чуть позади, придерживая блюдо сбоку с таким видом, будто всю жизнь только и делала, что помогала поварам разносить десерты. Лицо спокойное, причёска поправлена, на губах лёгкая улыбка. Если бы я не знал, что пять минут назад она била убийцу скалкой по затылку, ни за что бы не догадался.

— А что за грохот там у вас был? — подал голос Шувалов. — Мы уж думали, ты печь взорвал, Александр!

Я открыл рот, чтобы ответить, но Екатерина опередила.

— Это я виновата, господа, — сказала она с такой обезоруживающей виноватой улыбкой, что я даже удивился. — Любопытство сгубило кошку. Захотела подсмотреть, как боярин Веверин готовит свой особый десерт, залезла на кухню и уронила огромный медный таз. Простите неуклюжую.

Она развела руками с таким очаровательным смущением, что зал расхохотался.

— Екатерина Андреевна! — Елизаров погрозил ей пальцем. — Нельзя мастеру мешать! Из-за вас мы тут лишние десять минут голодали!

— Приношу глубочайшие извинения, Данила Петрович, — Екатерина склонила голову, и в глазах её плясали чёртики. — Надеюсь, десерт искупит мою вину.

— Посмотрим, посмотрим! — Елизаров уже тянул шею к блюду. — Давай, Сашка, показывай, что там у тебя!

Глеб Дмитриевич смотрел на племянницу с лёгким прищуром — видимо, чувствовал, что история с тазом не вполне правдива, но при гостях расспрашивать не стал. Умный человек, опытный. Из тех, кто задаёт вопросы наедине.

Я поставил блюдо на центральный стол и бросил на Екатерину быстрый взгляд. Она поймала его и чуть заметно кивнула — мол, всё в порядке, я справлюсь.

Молодец. Быстро соображает, красиво врёт и при этом не моргнув глазом. Опасная женщина.

— Господа, — сказал я, берясь за лопатку, — последнее блюдо сегодняшнего вечера. Особый десерт, который на юге подают только по самым торжественным случаям. Называется тирамису.

— Тирамису, — повторила Зотова, пробуя слово на вкус. — Красиво звучит. Что это означает?

— «Подними мне настроение», Аглая Павловна. Примерно так.

— После сегодняшнего вечера мне настроение поднимать не надо, — она чуть улыбнулась. — Но попробовать не откажусь.

Я начал раскладывать тирамису по тарелкам, работая одной рукой и стараясь не морщиться от боли. Лопатка в моей руке не дрожала и улыбка не сползала с лица, потому что шоу должно продолжаться.

Зотова взяла тарелку и замерла.

Она держала ее обеими руками, и выражение на её лице сменилось с вежливого ожидания на искреннее изумление. Потом она медленно поднесла ладонь к поверхности десерта, не касаясь, и её глаза расширились.

— Он холодный, — сказала она тихо. — Александр, десерт холодный.

Гости притихли. Жена посадника потрогала свою тарелку и ахнула. Елизаров сунул палец прямо в крем, облизнул и уставился на меня так, будто я только что превратил воду в вино.

— Как это? — Зотова смотрела на меня в упор. — Десерт всегда горячий. Пироги, каши, кисели — всё с печи, с пылу с жару. Холодные блюда — это студень да квашеная капуста. Я такого в жизни не встречала.

— Особая технология, Аглая Павловна. Крем готовится отдельно, охлаждается в погребе, потом собирается слоями. Десерт должен быть именно прохладным, нежным. Тогда вкус раскрывается полностью.

— Прохладный десерт, — повторила она задумчиво. — Впервые слышу о подобном. Надо же… Почему другие повара до этого не додумались?

— Может, и додумались бы. Просто я додумался первым.

Зотова покачала головой и наконец взяла вилку.

Попробовала. Закрыла глаза.

Она сидела неподвижно несколько секунд, и выражение её лица менялось так медленно и красиво, что я залюбовался, несмотря на огонь в плече. Строгие складки у рта разгладились, брови поднялись, и на губах появилась теплая улыбка, какую я видел у неё два или три раза за весь вечер.

— Боже мой, — прошептала она. — Что вы делаете с людьми, Александр.

— Поднимаю настроение, Аглая Павловна. Тирамису для того и создан.

Елизаров расправился со своей порцией в три укуса и потянулся за добавкой, даже не спрашивая разрешения. Жена посадника ела, смакуя каждый кусочек, и по её лицу было видно, что она уже прикидывает, как уговорить мужа приходить сюда каждую неделю. Сам посадник жевал задумчиво и кивал каким-то своим мыслям.

Мокрицын забыл про всё на свете. Жена даже не пыталась его останавливать — сама доедала свою порцию с выражением блаженства. Когда тирамису закончилось, Мокрицын посмотрел на пустую тарелку с такой тоской, будто у него отняли любимого ребёнка.

— Александр, — сказал он жалобно, — а можно с собой?

— Положу вам отдельную порцию.

— Две, — вставила его жена. — Две порции, боярин.

Шувалов ел молча, но после последнего кусочка откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с выражением человека, который увидел чудо и пытается убедить себя, что оно настоящее.

— Знаешь, Александр, — сказал он, — Это что-то невероятное. Я разные десерты ел, но такого не пробовал.

— Благодарю, Пётр Андреевич.

— Не за что благодарить. Это я тебя должен благодарить за вечер, который запомню до конца жизни.

Гости заговорили все разом — о десерте, вечере и планах. Голоса сливались в гул, в котором мелькали обрывки фраз: «завтра же пришлю приказчика», «надо участок присмотреть», «каждую неделю будем ходить».

Я стоял у стола и принимал поздравления, жал руки, кланялся, благодарил, а гости видели улыбающегося Веверина. Человека, у которого все под контролем.

Гости начали расходиться ближе к полуночи. Первой поднялась Зотова — поблагодарила коротко, но её взгляд говорил больше, чем любые слова. За ней потянулись остальные. Каждый говорил что-то на прощание, обещал вернуться, и я провожал их до дверей с улыбкой, которая давалась мне всё тяжелее.

Елизаров уходил последним. Обнял меня так, что я едва не взвыл от боли в плече, хлопнул по спине и пообещал прислать двадцать лучших туш через неделю.

— Империя, Сашка! — гаркнул он с порога. — Мы всем покажем! Запомни мои слова!

Дверь за ним закрылась, и я наконец перестал улыбаться.

В зале остались только свои и столичные гости, которые не спешили уходить из-за Кати.

Глеб Дмитриевич сидел за столом. Шувалов стоял у окна, заложив руки за спину. Ломов расположился у двери с видом человека, который привык прикрывать выходы. Ярослав подпирал стену рядом с кухней и старательно делал вид, что у него всё прекрасно, хотя получалось паршиво. Екатерина села в кресле у камина и сложила руки на коленях, как прилежная ученица, только сжатые кулаки выдавали напряжение.

Я стоял посреди зала, и улыбка наконец сползла с моего лица. Держать её больше не было сил, и я не стал пытаться.

Первым заговорил Шувалов.

— Александр, — сказал он, не оборачиваясь от окна, — я старый солдат. Я видел, как люди улыбаются через боль. И я видел, как… как Екатерина ведёт себя, когда что-то случилось и она пытается это скрыть.

Он повернулся и посмотрел на меня пронзительным взглядом.

— Ты бледный как полотно. Левая рука висит плетью. Екатерина весь десерт просидела так, будто на иголках. Ярослав вернулся из кухни с лицом человека, которого окатили холодной водой. И одна из твоих официантов куда-то пропала посреди вечера.

Глеб Дмитриевич перестал крутить бокал и поднял глаза на меня.

— Что произошло, боярин? — спросил он тихо, и в его голосе не было ни светской вежливости, ни застольного добродушия. Говорил воевода, привыкший получать доклады после боя.

Я оглядел собравшихся, а потом взглянул на столичного гостя.

— Я расскажу вам только из уважения к Екатерине, которая мне сильно помогла. Идёмте, — сказал я. — Лучше один раз увидеть.

Я пошёл к кухне, и они двинулись за мной. Варя, Тимка и Матвей уже стояли у входа — бледные, как полотна. Матвей судорожно мял в руках чистый фартук, не решаясь поднять на меня глаз, а Тимка, наоборот, во все глаза пялился на мое плечо, будто пытался осознать увиденное. Они то и дело переглядывались с Ярославом, безмолвно спрашивая: «Что теперь будет?». Официанты в углу и вовсе замерли, стараясь не отсвечивать и лишний раз не дышать.

Ярослав открыл дверь кухни и посторонился, пропуская всех внутрь.

Кухня выглядела так, как я её оставил. Мы с Екатериной убрали самое очевидное — подняли сковороду, собрали осколки посуды, но пол рассказывал свою историю лучше любых слов. Бурые разводы на камне, которые не оттирались мокрой тряпкой. След волочения от центра кухни к кладовке. И мой окровавленный китель, скомканный в углу, о котором я забыл в суматохе.

Шувалов остановился перед ним. Ткнул носком сапога в окровавленный рукав и посмотрел на меня.

Матвей, зашедший следом, вдруг резко отвернулся к окну и прикрыл рот ладонью. Тимка сделал шаг вперед, жадно вглядываясь в пятна на полу, будто пытался по ним восстановить ход драки. Варя так и осталась в дверях, вцепившись пальцами в косяк.

— Угрюмый, — позвал я.

Угрюмый вышел из тени у дальней стены, подошёл к кладовке, отодвинул засов и распахнул дверь.

Марго лежала на полу, связанная, с кляпом во рту. Из рассечённого виска натекла лужица крови, смешавшейся с засохшей карамелью на лице. Глаза были открыты, и в них горела такая злоба, что Тимка отступил на шаг.

Первые секунды никто не говорил. Потом Щука выдохнул сквозь зубы и шагнул вперёд. Лицо у него побелело, скулы заострились. Он смотрел на Марго, и в глазах его было то, от чего люди переходили на другую сторону улицы.

— С моей земли, — выдавил он, и голос его звучал так, будто горло перехватило удавкой. — Эта сука с моей земли. Я за неё поручился. Я её привёл.

Он сделал ещё шаг к кладовке, и я понял, что если его не остановить, Марго не доживёт до допроса. Щука сейчас был готов убивать и плевать ему было на свидетелей.

— Щука! — рявкнул я. — Стоять!

Он замер, но кулаки не разжал. Его трясло. Взгляд был стеклянный, упёртый в одну точку на шее Марго — туда, где билась жилка.

— Боярин, — прохрипел он, не глядя на меня. — Это мой косяк. Я эту гниль привел, я и вычищу. Дай мне минуту.

Он сделал ещё шаг. Матвей, стоявший рядом, шарахнулся в сторону, потому что от Щуки сейчас веяло смертью.

— Назад, — я шагнул ему наперерез, игнорируя боль в плече. — Мёртвая она бесполезна. Она знает заказчика. Если свернёшь ей шею сейчас — значит, работаешь на того, кто меня заказал.

Щука от моих слов дёрнулся, моргнул, и безумие в глазах начало отступать, сменяясь осознанием.

— Я… не работаю, — выдавил он. — Я за тебя, боярин. Ты знаешь.

— Знаю, поэтому оставь ее. Она живая нужна.

Тихон кивнул, выдохнул сквозь зубы и отступил назад.

Ратибор стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и молчал. Он просто смотрел на Марго тем спокойным оценивающим взглядом, каким бывалый воин осматривает пленного. Потом перевёл глаза на меня, на повязку, проступающую под рукавом, и чуть заметно кивнул — то ли мне, то ли своим мыслям.

— Профессионально работала, — сказал он ровным голосом. — Стилет, удар в шею, момент выбрала верный. Кто-то её хорошо натаскал.

Шувалов стоял неподвижно, глядя на связанную убийцу. По лицу его трудно было что-то прочитать, но я заметил, как он чуть сдвинулся, заслоняя собой Екатерину. Рефлекс старого вояки — прикрыть своих, даже когда опасность уже связана и лежит на полу.

Глеб Дмитриевич смотрел молча. Он был гостем в чужом доме. Ему хватило ума не лезть с советами.

— Это заказ, — сказал я. — И мы разберёмся, чей, а сейчас её нужно убрать отсюда.

Ломов уже справился с первым шоком и выпрямился, расправив плечи.

— Я забираю её. Пошлю за усилением и закрытой каретой. Допросим в Управе по всей строгости.

— Давайте сами, — встрял Ярослав, подавшись вперёд. — У меня ребята есть, быстрее расколют.

Ломов резко повернулся к нему.

— Самосуда не будет, — отрезал он, и в голосе начальника стражи зазвучал металл. — Я только что получил это место за то, что закон в городе работает. И ломать его на следующий же день не позволю. Она поедет в Управу, будет допрошена по правилам, и дело ляжет на бумагу с печатями.

Ярослав набычился и посмотрел на меня.

Я махнул рукой.

— Пусть забирает. Бумага с печатью стоит дороже признания, выбитого в подвале.

Ратибор чуть качнул головой — согласен.

Щука молчал. Стоял у стены, сжав челюсти так, что желваки ходили ходуном, и смотрел на Марго. В портовых кругах за такое извинениями не отделаешься. Ему теперь жить с этим, пока не расплатится.

— А тебе нужен лекарь, — сказал Ломов, кивнув на мой рукав. — Срочно.

— Не надо лекаря. Вы же не хотите лишнего шума, — Глеб Дмитриевич уже снимал кафтан и засучивал рукава. — Тащите иглу, нитку и чистую ткань. Я тридцать лет дружинников штопал в поле, и они потом ещё воевали. Справлюсь и с боярином.

Он посмотрел на меня с мрачной усмешкой.

— Садись, Александр. И скажи своему человеку, чтобы принёс вина. Будет больно.

Глеб Дмитриевич шил быстро и аккуратно, как человек, для которого игла с ниткой — такой же привычный инструмент, как меч. Я сидел на табурете, стиснув зубы, и смотрел в стену, пока воевода стягивал края раны короткими стежками.

— Ну, с боевым крещением, — хмыкнул Ярослав, стараясь разрядить обстановку, хотя сам морщился при каждом движении иглы, будто шили его. — Обычно дворяне получают первый шрам на дуэли или в походе, а ты — на собственной кухне. Оригинально. Будет что внукам рассказать: «Дедушка героически защищал тирамису».

Я хотел огрызнуться, но не смог — Глеб Дмитриевич затянул узел, и боль прострелила до самого затылка.

— Воды, — хрипло попросил я.

Варя тут же метнулась к ведру, набрала ковш и подскочила ко мне с чистым рушником, намереваясь вытереть испарину на моем лбу, но Екатерина оказалась быстрее. Она мягко, но властно перехватила рушник из рук официантки.

— Позволь, — сказала она ровным тоном, не терпящим возражений. — У тебя руки дрожат, ещё в рану залезешь.

Варя вспыхнула, сжала кулачки, но спорить с благородной не посмела. Отступила на шаг, буравя Екатерину взглядом, в котором читалась не только обида, но и злая ревность.

Екатерина, делая вид, что не замечает этого напряжения, аккуратно промокнула мне лоб и придержала плечо, помогая дяде. Варя, не желая сдаваться, сунула мне в здоровую руку ковш с водой, демонстративно обойдя Екатерину и едва не задев её локтем.

— Пей, Саша, — буркнула она настойчиво, вставая с другой стороны. — Тебе силы нужны.

Так я и сидел — с одной стороны княжна с платком, с другой Варя с водой, а над ними мрачный воевода с окровавленной иглой. Ярослав посмотрел на эту картину, на надутую Варю, на холодную Екатерину, и тихо присвистнул, качая головой. Похоже, он понял, что мои проблемы со стилетом — это только начало.

— Готово, — сказал Глеб Дмитриевич, затягивая последний узел и обрезая нить. — Две недели не махать этой рукой. Промывать и перевязывать каждый день чистой тряпкой. Если загноится — тогда уже лекарь.

— Благодарю, Глеб Дмитриевич.

Он помолчал, сматывая остатки нитки на катушку.

— Хороший был вечер, Александр. Несмотря на… это, — он кивнул в сторону кладовки. — Ты крепкий человек. Мне такие нравятся.

Ломов уехал полчаса назад — вместе с Марго, двумя стражниками и закрытой каретой, которую пригнали к заднему входу, чтобы ни одна живая душа на улице не увидела, кого везут. Марго молчала, глядя на всех из-под засохшей корки карамели и крови с такой ненавистью, что один из стражников перекрестился, грузя её в карету.

Теперь пора было прощаться.

Шувалов пожал мне здоровую руку у дверей, коротко и крепко, по-солдатски.

— Будь осторожнее, боярин. Следующий раз может повезти меньше.

— Следующего раза я постараюсь не допустить, Пётр Андреевич.

Он кивнул и вышел к карете.

Глеб Дмитриевич задержался у порога, посмотрел на меня и на племянницу, чуть усмехнулся в усы и вышел следом, ничего не сказав.

Екатерина задержалась.

Она стояла в дверях, закутавшись в меховую накидку, и свет фонаря у крыльца падал ей на лицо, отчего глаза казались темнее обычного.

— Вы мне должны, Александр, — сказала Екатерина, и в голосе её не было ни тени кокетства, только азарт игрока, у которого на руках внезапно оказался козырь. — За молчание перед гостями и помощь на кухне, а еще за ту тяжёлую скалку, в конце концов.

Я остановился и посмотрел ей прямо в глаза. Она не отвела взгляд.

— Долги я плачу, Екатерина Андреевна, — сказал я спокойно. — Всегда. Называйте цену.

Она чуть прищурилась.

— Ужин. У нас в особняке Шувалова. Послезавтра, к восьми. Дядя будет, Пётр Андреевич тоже, но лишних ушей не ждите. Я хочу услышать, как именно вы творите свою… «кухонную магию».

Я мысленно вздохнул. Меньше всего мне сейчас хотелось тратить вечер на разговоры со столичными гостями. У меня война на пороге, а им подавай развлечения. Но она помогла, и это факт. Если откажу — решит, что я не плачу по долгам. Репутация — тоже оружие, и разбрасываться ею не стоит.

— Хотите правды? — переспросил я с лёгкой иронией. — Уверены? Она может испортить аппетит.

— Я не из пугливых. Вы это видели.

— Видел.

Я подумал несколько мгновений, потом кивнул.

— Буду в восемь, Екатерина.

Она моргнула. Мгновенное согласие сбило её с толку — она заготовила аргументы, давление, может быть, даже уговоры, а я просто кивнул, будто она попросила передать соль.

— Вот так просто? — вырвалось у неё.

— А зачем усложнять? Вы хотите зрелищ, я хочу закрыть долг. Сделка честная.

— Хорошо, — она быстро вернула себе самообладание. — Тогда до послезавтра.

Развернулась к карете, но у самой подножки замерла и бросила через плечо:

— И, Александр… постарайтесь не убиться до ужина. Будет обидно, если наш гость закончится раньше времени.

— Не дождётесь, — отрезал я. — Меня сложно убить. Сами видели.

Дверца захлопнулась, кучер щёлкнул кнутом, и карета с гербами Шуваловых тронулась, скрипя полозьями по утоптанному снегу.

Я проводил её равнодушным взглядом. Любопытная женщина. Смелая. Но совершенно не вовремя. Придётся потратить вечер, чтобы утолить их любопытство и вежливо попрощаться. У меня нет времени на столичные интриги — мне город захватывать надо.

Развернулся и пошёл внутрь. Игры кончились, начинается работа.