Шеф с системой. Экспансия

Глава 15

Ярослав

Ярослав стоял у раскалённой каменной печи, чувствуя, как от жара тает снег на сапогах, и молча смотрел на Веверина.

В тесной просвирне пахло старой мукой, древесной золой и воском. Пацан на лавке у стены дышал так, словно в его проваленной груди кто-то медленно, с наслаждением рвал мокрый холст. Каждый вдох — хрип и бульканье, каждый выдох — тонкий свист сквозь дырявые мехи. Хмурый Отец Панкрат громыхал у стола глиняными горшками, раскладывая принесённые из кельи травы.

А Сашка пугал.

Он замер упершись невидящим взглядом в затянутое морозными узорами окно и не двигался уже несколько минут. Вообще. Даже не моргал, будто душа покинула тело и улетела куда-то далеко, оставив в просвирне только пустую оболочку. В слабом свете лучины его лицо казалось высеченным из серого камня, а губы беззвучно шевелились, выплёвывая странные слова, от которых у княжича холодок пробегал по хребту.

— Пятнадцать долей… — едва слышно, на одной ноте бормотал его друг. — Цетрария. Усниновая кислота. Семьдесят восемь и три… точка кипения. Восемьдесят пять — порог. Девяносто два — распад. Липосома… сорок долей жира… транспорт в альвеолы…

Ярослав не знал этих слов. Ни один лекарь на его памяти не говорил на таком языке — чужом и пугающе точном, будто Сашка читал вслух из какой-то бесовской книги, написанной не людьми и не для людей. Княжич покосился на Панкрата и увидел, что священник тоже застыл с пучком сушёной полыни в руках и смотрит на Веверина так, как смотрят на одержимого — с суеверным ужасом и болезненным любопытством.

Сашка сейчас не походил ни на знахаря или алхимика, ни даже на того весёлого, острого на язык парня, его друга, которого Ярослав знал последние месяцы. Он походил на полководца, который в уме расставляет полки перед кровавой сечей, холодно прикидывая, сколько людей сегодня ляжет в землю и стоит ли оно того.

И в этот момент Ярослав вдруг понял, почему ему так не по себе. Не от Сашкиного бормотания и не от хрипа умирающего мальчишки. Тут было другое замешано.

В просвирне их было четверо. Он сам, Сашка, Панкрат и пацан на лавке.

Но ощущение было такое, будто пятеро.

Кто-то ещё сидел здесь, в углу, в тени, куда не доставал свет лучины. Кто-то терпеливый и голодный. Он пришёл за своим и не собирался уходить с пустыми руками. Ярослав не видел его, но чувствовал кожей, тем древним звериным чутьём, которое достаётся воинам вместе с первой кровью на клинке.

Смерть была здесь.

Она сидела на краю лавки, положив костлявую ладонь на впалую грудь мальчишки, и ждала. Каждый его хрип — это она тянула к себе, каждый свистящий выдох — она примеривалась, готовясь сжать пальцы.

Ярослав был воином. Он привык смотреть врагу в лицо, привык к запаху крови и звону стали. Наконец, к тому, что смерть на поле боя — это честный противник, которого можно встретить с мечом в руке. Там всё понятно: вот враг, вот твой клинок, руби или умри.

Но здесь… Здесь враг был невидимым. Он жрал ребёнка изнутри, медленно и неотвратимо, и меч Ярослава против него был бесполезной железкой. От этого бессилия, от невозможности ударить в ответ, сделать хоть что-то — княжичу становилось по-настоящему жутко.

— Эмульгатор… — продолжал бормотать Сашка сухим голосом. — Прополис. Десять долей. Гомогенизация при охлаждении… концентрация полтора процента… распад палочки через два часа…

Панкрат осторожно положил полынь на стол и перекрестился. Губы его беззвучно шевелились — молился.

И Ярослав его понимал. Для священника, который всю жизнь учил паству смиряться перед волей Божьей, который отпевал умирающих и утешал их близких словами о райских кущах, происходящее сейчас было чем-то запредельным. Сашка смиряться не собирался. Он готовился к бою с тем, с чем не положено воевать. Его брат собирался вырвать мальчишку из костлявых пальцев силой, построить какую-то богомерзкую машину и заставить смерть отступить.

Для Панкрата это была грань ереси. Прыжок в бездну, из которой можно не вернуться.

Вдруг Веверин моргнул.

Это было так резко и неожиданно после долгих минут неподвижности, что Ярослав вздрогнул и машинально схватился за рукоять меча. Сашка глубоко, шумно вдохнул, будто вынырнул из-под воды, и его плечи дрогнули. Невидимое оцепенение спало, оставив после себя только красные прожилки в белках глаз и тонкую плёнку пота на лбу.

Сашка развернулся от окна, и Ярослав невольно подобрался. Столько ледяной ярости было сейчас в глазах Веверина, что на мгновение княжичу показалось — он смотрит не на человека, а на того, кто пришёл убивать и точно знает, как это сделать.

— Всё, — глухо сказал Сашка. — Я знаю, как его вытащить.

Он подошёл к столу, бесцеремонно сдвинул в сторону глиняные горшки и пучки трав, освобождая место. Панкрат дёрнулся было возмутиться, но наткнулся на Сашкин взгляд и промолчал.

— Отче, — Сашка ударил ладонью по столешнице, и этот звук в тишине просвирни прозвучал молотом. — Забудь про свои отвары. Против того, что жрёт ему лёгкие, твои настои как плевок против пожара. Садись и слушай, потому что сегодня ты будешь у меня на подхвате.

Ярослав затаил дыхание.

Он видел, как здоровенный Панкрат, который мог перешибить любого мужика в деревне одним ударом и которого тут боялись как огня, медленно опустился на лавку. Поп смотрел на Веверина снизу вверх, и в его глазах была завороженность. Подчинение силе, которая не измерялась шириной плеч и крепостью кулаков.

— Мы будем делать «крепость в капле», — Сашка начал выкладывать на стол травы, разделяя их на кучки быстрыми движениями. Голос его звучал как лязг клинка о клинок. — Чтобы выжечь заразу в его груди, нам нужно войско, но войску нужны кони, чтобы доскакать до врага. Слушай и запоминай.

Он поднял пучок серовато-зелёного лишайника, похожего на клок оленьей бороды.

— Первое. Это исландский мох, ты его легочником зовёшь, но нам нужен не тот сушняк, что у тебя в мешках, а свежий, из-под снега. В нём сидит сильный и злющий яд для чахотки. Только этот яд заперт внутри, как в железном сундуке. Водой его не достать, хоть год вари. Чтобы выпустить — нужна огненная вода. Спирт. Он вскроет мох и выпустит ярость наружу.

Панкрат медленно кивнул, не отрывая глаз от Сашкиных рук.

— Второе, — Веверин бросил на стол кусок янтарной смолы. — Живица лиственницы. Свежая, не старая. Она заклеит раны в лёгких, запечатает дыры, чтобы кровь перестала сочиться. Но смола в воде не тает, сам знаешь. Нам нужен барсучий жир, чтобы её растопить и смешать.

— Жир-то зачем? — глухо прогудел священник.

— А это наши кони, отче. Если пацан просто выпьет настойку, она уйдёт в брюхо и там сгорит, не доберётся до лёгких. Жир — единственное, что протащит лекарство туда, где болит. Мы сделаем белое молоко: внутри каждой капли жира будет заперта капля спирта со всей яростью мха и силой смолы. Жир проскользнёт в дыхание, доберётся до самых глубин, и там лекарство ударит прямо в гниль.

Ярослав слушал, и у него шевелились волосы на затылке.

Он понимал войну, знал, как строить засады и брать крепости. И сейчас этот странный парень, его друг, который недавно шутил с гостями, объяснял, как он собирается взять смерть в осаду. Пробить её стены, залить в пролом горящую смолу и вырезать всех защитников до последнего.

Это было безумие, но безумие полководца, а не сумасшедшего.

— Теперь главное, — Сашка упёрся кулаками в стол, нависая над священником. — Если мы просто свалим всё в котёл и начнём варить, получится дёготь. Сгорит, спечётся, толку не будет. Нам нужно разделение, нужен пар.

Он провёл пальцем по столу, будто чертя невидимую схему.

— Медный чан, в котором греется хлебное вино. Труба, по которой идёт не само вино, а его дух — пар. Этот пар проходит сквозь решётку со мхом, забирает из него всю ярость и капает в другой сосуд, где его ждёт тёплый жир с мёдом. Понимаешь? Мы не кашу варим, а перегоняем силу. Нам нужен медный куб и змеевик. Без этого — только зря время потратим.

Панкрат смотрел на Сашку так, словно перед ним сошёл с небес ангел — только не с крестом и кадилом, а с кузнечным молотом и чертежами адской машины. В глазах священника мешались страх, восхищение и отчаянная надежда.

— Ишь ты… — хрипло выдохнул он, проводя ладонью по седой бороде. — Тройная сила, значит. Спирт вскрывает, жир везёт, пар очищает… Хитро загнул, Веверин. Такого ни один заезжий алхимик не сказывал. Но ты дело говоришь это я разумею. Жир со смолой в брюхе не сдружишь, если не знать как.

Поп тяжело поднялся с лавки.

— Перегонка, значит. Есть в Бобровке такая штука. У Анисима-пропойцы. Смастерил себе медную бадью с трубами, гонит на ней дурную воду. Я его дважды епитимьёй бил, хотел котёл отобрать и в болоте утопить, да он его в навозе прячет, ирод. Ну ничего. Теперь мы эту медь из-под земли достанем — на благое дело пойдёт.

Сашка перевёл взгляд на Ярослава, и княжич увидел в его глазах что-то похожее на мрачное веселье.

— Ярик. Пошли вытаскивать Анисима из навоза вместе с его аппаратом.

Панкрат шагал впереди, проламываясь сквозь сугробы как медведь сквозь малинник. Полы его старой рясы волочились по снегу, оставляя за собой борозду, но священника это, похоже, ничуть не заботило. Он пёр напролом к краю деревни с таким видом, будто собирался не самогонный аппарат изымать, а бесов изгонять.

Ярослав шёл следом, стараясь попадать в уже протоптанные следы. Сашка держался рядом, и княжич то и дело ловил себя на том, что косится на него. После того, что он видел в просвирне смотреть на Веверина было странно. Вроде тот же человек, та же хмурая складка между бровей, но что-то изменилось. Будто Ярослав впервые увидел, что скрывается под привычной маской, и это что-то было… большим. Пугающе большим.

— Далеко ещё? — спросил Сашка, поравнявшись с Панкратом.

— Вон та изба на отшибе, — священник ткнул пальцем в покосившуюся халупу у самой кромки леса. — Анисимово логово. Там и живёт, паскуда, там и гонит свою отраву.

Изба выглядела так, будто её строили пьяным и в темноте. Стены перекосило, крыша просела, из щелей между брёвнами торчала грязная пакля. Двор зарос бурьяном, из-под снега торчали какие-то ржавые железки и битые горшки. Над всем этим убожеством поднималась струйка дыма из кривой трубы — значит, хозяин дома.

Панкрат взошёл на крыльцо и грохнул кулаком в дверь так, что с крыши посыпался снег.

— Анисим! Открывай, ирод! Знаю, что ты там!

Внутри что-то грохнуло, зазвенело, послышалась возня и приглушённая ругань. Потом тишина.

— Анисим! — Панкрат грохнул ещё раз, и дверь жалобно затрещала. — Не зли меня! Сам откроешь — по-хорошему поговорим. Не откроешь — вышибу к чёртовой матери и по-плохому поговорим!

Тишина. Потом из-за двери донёсся хриплый, с похмелья, голос:

— Батюшка, ты, что ли? Так я это… не одет. Обожди минутку.

— Какой я тебе батюшка, пропойца⁈ Я тебе сейчас такого батюшку покажу! Открывай, кому сказано!

Заскрипели половицы, лязгнул засов, и дверь приоткрылась на ладонь. В щели показалось опухшее, заросшее клочковатой бородёнкой лицо с бегающими глазками. Анисим был мелкий, щуплый, с красным носом и трясущимися руками. Увидев Панкрата, он побледнел. Увидев Ярослава с мечом на поясе и Сашку — позеленел.

— Батюшка, — заблеял он, — я ничего такого… Я завязал, вот те крест! Уже неделю ни капли!

— Завязал он, — Панкрат пихнул дверь, и Анисим отлетел в сторону вместе с ней. — Ври больше. У тебя глаза как у варёного судака и перегаром за версту несёт.

Они вошли в избу. Ярослав невольно сморщился — воняло тут так, будто внутри сдохла лошадь и пролежала неделю. На столе громоздились грязные миски и кружки, в углу валялась куча тряпья, под лавкой блестели пустые бутыли.

И никакого самогонного аппарата.

— Где? — коротко спросил Панкрат.

— Чего где? — Анисим захлопал глазами с таким невинным видом, что сразу стало ясно — врёт.

— Не придуривайся, — священник шагнул к нему, и Анисим попятился, упершись спиной в стену. — Твой медный котёл. Где?

— Нету! Я его… того… продал! Ещё осенью! Заезжему купцу!

— Анисим! — Панкрат взревел так, что с потолка посыпалась труха. — Ты мне тут юлить будешь⁈ Я тебя, паскуду, двадцать лет знаю! Ты скорее удавишься, чем свою медь продашь! Говори, где спрятал, пока я добрый!

— Батюшка, ей-богу…

— Не поминай Господа всуе, ирод! — священник схватил Анисима за ворот драной рубахи и приподнял так, что тот заболтал ногами в воздухе. — Значит так. Либо ты сейчас говоришь, где твой котёл, либо я тебе такую епитимью наложу, что ты от церковных ворот до алтаря три года на карачках ползать будешь! По воскресеньям — на горохе! В Великий пост — голым по снегу! И каждую заутреню — сто поклонов с полным покаянием! Ты меня понял, пьянь подзаборная⁈

Анисим побелел как полотно. Ноги его задёргались быстрее.

— Понял, батюшка! Понял! Отпусти, скажу!

Анисим затравленно оглянулся, ища путь к отступлению. Не нашёл — Ярослав стоял у двери, Сашка — у окна.

— Батюшка, — пропойца сменил тактику и заныл, — ну зачем тебе мой котёл? Я же никого не трогаю, сижу тихо, гоню помаленьку для себя…

— Для себя? — Панкрат хмыкнул. — А кто в прошлом месяце полдеревни своим пойлом опоил? Фролов работник до сих пор заикается!

— Так он сам пришёл! Я его не звал!

Сашка отлепился от стены и подошёл к Анисиму. Повар двигался мягко и от этого почему-то делалось не по себе. Он остановился перед пропойцей и посмотрел на него тем самым взглядом от которого хотелось отступить.

— Слушай сюда, — сказал Веверин. — Мне плевать, что ты гонишь и кого ты травишь. Мне нужен твой аппарат. Прямо сейчас. В просвирне при церкви умирает мальчишка, и твоя медь — единственный шанс его вытащить.

Анисим моргнул.

— Мальчишка?

— Мальчишка. Девять лет. Чахотка. Если я не сварю лекарство до ночи, он умерт. А чтобы сварить — мне нужен куб, змеевик и всё остальное. Понял?

Пропойца облизнул потрескавшиеся губы.

— А что мне за это будет?

Панкрат зарычал и шагнул вперёд, но Сашка остановил его жестом.

— Что тебе будет? — повар чуть наклонил голову. — Если дашь — ничего. Заберём, попользуемся, вернём. Может, даже в лучшем виде, я в такой технике разбираюсь. А если не дашь…

Он помолчал, и молчание это было выразительнее любых угроз.

— Если не дашь, — продолжил Веверин, — то вон тот человек у двери — княжич Ярослав Соколов. А я — боярин Александр Веверин, и у меня сегодня очень, очень плохое настроение. Мы перевернём твою избу вверх дном, найдём котёл сами, а тебя оставим разгребать то, что останется. Это если повезёт. Если не повезёт — отец Панкрат исполнит свою давнюю мечту и утопит тебя в проруби вместе с твоим перегаром. Выбирай.

Ярослав смотрел на эту сцену и чувствовал странную смесь восхищения и неуюта. Сашка не угрожал и не хватал Анисима за грудки. Он говорил спокойно, глядя пропойце в глаза и от этого почему-то делалось не по себе.

Анисим сник. Плечи опустились, подбородок упал на грудь.

— Ладно, — выдавил он. — Ладно, черти… В погребе он. Под навозной кучей вход, там люк.

— Вот и умница, — Сашка хлопнул его по плечу. — Пошли, покажешь. И поможешь донести.

Они вышли во двор. Анисим, шаркая драными валенками, повёл их за избу, к покосившемуся сараю. Рядом с сараем высилась куча навоза, припорошённая снегом.

— Вот, — пропойца ткнул пальцем. — Под ней.

Панкрат посмотрел на кучу, потом на Анисима.

— Ты, значит, котёл под дерьмом прячешь? От меня?

— Так ты ж его утопить грозился, батюшка! А он мне как родной! Я его три года собирал, по медяшке! Трубки сам паял! Змеевик у кузнеца заказывал, последние портки заложил!

— Раскапывай, — коротко бросил Сашка.

— Чего?

— Навоз. Раскапывай. Ты прятал — тебе и доставать.

Анисим посмотрел на него с немой мольбой, но не нашёл в холодных глазах ни капли сочувствия. Всхлипнул, подобрал валявшуюся у сарая лопату и принялся разгребать кучу.

Ярослав отошёл подальше — запах стоял такой, что глаза слезились. Панкрат, впрочем, не сдвинулся с места и наблюдал за процессом с мрачным удовлетворением.

— Двадцать лет, — проворчал священник. — Двадцать лет он мне врал, что продал. А оно вон где было. Под навозом, значит, как я и думал. Ну я тебе припомню, Анисим. На ближайшей исповеди — припомню.

Пропойца только жалобно заскулил в ответ, продолжая копать.

Вскоре из-под навоза показался деревянный люк. Анисим откинул его, нырнул в темноту погреба и через несколько минут начал подавать наверх детали своего сокровища.

Медный куб — побитый, помятый, но целый. Змеевик — длинная спираль из медной трубки, позеленевшая от времени. Какие-то соединительные части, затычки.

Сашка присел на корточки и начал осматривать добычу. Он простукивал стенки куба, продувал трубки, проверял соединения.

— Сойдёт, — наконец сказал он, поднимаясь. — Не идеал, но работать будет. Анисим, бери куб. Ярик, змеевик и мелочёвку.

— А мой котёл? — заныл Анисим, прижимая куб к груди как ребёнка. — Вы же вернёте? Обещали вернуть!

— Вернём, — Сашка уже шагал к просвирне. — Если всё получится.

— А если не получится?

— Тогда тебе будет уже не до котла.

Анисим сглотнул и побрёл следом, не решаясь спросить, что это значит.

Они шли через деревню — странная процессия из здоровенного попа, княжича с медным змеевиком на плече, мрачного повара и хнычущего пропойцы, который тащил самогонный аппарат и то и дело утирал сопли рукавом. Редкие прохожие провожали их взглядами, но вопросов не задавали. В деревне, где священник лично конфискует медный куб у местного пьяницы, лучше не задавать вопросов.

Через десять минут они были у просвирни.

Там было жарко и душно. Печь гудела, пожирая дрова, и от её раскалённого бока несло таким жаром, что Ярослав старался держаться подальше. Мишка лежал на лавке у стены, укрытый тулупами, и дышал — со свистом, но дышал. Степан сидел рядом.

Сашка не терял времени.

Едва они втащили аппарат в просвирню, он сбросил плащ и принялся за работу. Расчистил широкий стол у окна, сдвинув в сторону мешки с мукой и стопки просфорных досок, и начал раскладывать добычу. Медный куб в центре. Змеевик справа. Мелкие детали — отдельной кучкой.

Ярослав смотрел, как Сашкины руки летают над столом, и снова ловил себя на мысли, что видит кого-то чужого. Его друг двигался быстро и точно, как опытный воин обращается с оружием, потому что делал это тысячу раз.

— Анисим, — голос Веверина разорвал тишину. — Иди сюда. Смотри вот здесь, между кубом и змеевиком, должна быть ещё одна камера. Небольшая, с решёткой внутри. Туда ляжет трава, и пар будет проходить сквозь неё, прежде чем попадёт в охладитель.

— Это как? — Анисим захлопал глазами. — У меня такого отродясь не было…

— Будет. Найди мне глиняный горшок с широким горлом и пробей в донышке дырку под трубку. Справишься?

Пропойца засопел, почесал в затылке, но кивнул.

— Ну… попробую. Горшок-то у батюшки найдётся, а дырку я шилом проковыряю.

— Действуй. И быстро, время не ждёт.

Анисим метнулся к Панкрату, который стоял у стены и наблюдал за происходящим с видом человека, попавшего на представление заезжих скоморохов. Священник молча ткнул пальцем в угол, где громоздились какие-то горшки и миски, и пропойца принялся там рыться, гремя посудой.

Сашка тем временем продолжал работать. Он осмотрел змеевик, продул его, проверил на просвет. Потом взялся за куб — простучал стенки, заглянул внутрь, понюхал.

— Чем ты его чистишь? — спросил он, не оборачиваясь.

— А? — Анисим высунулся из своего угла. — Ну… песком тру. Иногда золой.

— Золой хорошо. Надо вычистить до блеска, чтобы ни капли старой браги не осталось. Сделаешь?

— Сделаю, сделаю…

Ярослав переглянулся с Панкратом. Священник пожал плечами — мол, я и сам ничего не понимаю, но пусть делает.

Через полчаса в просвирне выросло уродливое сооружение. Оно походило на железного паука. Котел поставили на плиту. Дальше Сашка заставил их выстроить из кирпичей ступень у самого края котла. На нее вплотную к медному боку встал толстостенный глиняный горшок. От раскаленного куба к горшку шла короткая медная трубка — так близко, чтобы яростный спиртовой пар прошивал траву насквозь, не успевая остыть.

Из горшка тянулась вторая труба. Она уходила вниз, закручиваясь в змеевик внутри дубовой бадьи, а уже из-под бадьи торчал узкий медный носик, нацеленный точно в малый котелок в тазу. Он будет плавать на водяной бане.

Все стыки, каждую щель вокруг трубок Сашка наглухо, в три слоя замазал липким тестом из ржаной муки и воды.

— Течь не будет? — с сомнением спросил Панкрат, разглядывая конструкцию.

— Не должно. Тесто на жаре схватится и запечатает щели, но на всякий случай — следи. Если где-то зашипит или пар пойдёт мимо — сразу чини.

Сашка выпрямился, вытер руки о штаны и обвёл взглядом собравшихся. Ярослав снова увидел в его глазах сосредоточенность полководца перед боем.

— Теперь слушайте внимательно, — голос Веверина стал жёстким. — У нас мало времени. Мне нужно уйти в лес за свежим мхом и живицей. Сушёная дрянь из мешков не годится, в ней силы — как в прошлогоднем сене. Нужно живое, только что собранное. Пока меня не будет, вы двое готовите базу. Если к моему возвращению она не будет готова — мы потеряем время, а пацан потеряет жизнь.

Он повернулся к Анисиму.

— Ты. Заливай в куб свой лучший первач. Самый крепкий, какой есть и держи температуру. Мне нужно, чтобы медь была горячей, но спирт не кипел. Понял? Горячей, но не кипел. Если перегреешь и спирт раньше времени уйдёт в трубу — выпорю.

Анисим часто закивал, прижимая руки к груди.

— Понял, боярин. Не дурак, чай. Я своё пойло двадцать лет гоню, знаю, когда жар держать.

— Хорошо. Теперь ты, отче.

Панкрат выпрямился.

— Бери большой котёл, наливай воды и ставь на огонь. В воду опускай малый горшок — в нём будешь топить барсучий жир с мёдом. Мешай постоянно, пока не станет как слеза. Но помни: малый горшок не должен касаться дна большого. Только пар его греет, понял? Если жир закипит и пойдёт пузырями — всё, можно выливать, толку не будет.

— Водяная баня, — неожиданно сказал Панкрат. — Я такое делал, когда воск для свечей топил. Знаю.

— Отлично. И ещё — сушёную крапиву, что у тебя в мешках, разотри в ступке. В пыль, чтобы ни одной жилки не осталось. Она нам понадобится в конце.

Панкрат кивнул и засучил рукава рясы, обнажая мощные, заросшие волосом предплечья. В его глазах Ярослав увидел азарт человека, который наконец-то понял правила опасной игры и готов в неё ввязаться.

— Не учи учёного, Веверин, — священник грузно шагнул к печи. — Я в монастыре на три сотни душ трапезу готовил. С твоими тремя горшками справлюсь. Анисима заставлю котёл языком вылизывать, если хоть градус упустит. Ступай уже, не трать время. За нас не бойся — тут сейчас такая кухня пойдёт, чертям в аду жарко станет.

Сашка коротко кивнул и повернулся к Ярославу.

— Ярик, ты и парни со мной. Нужно найти место, где растёт мох и старые лиственницы. Отче, есть кто в деревне, кто лес хорошо знает?

Панкрат, уже гремевший горшками у печи, бросил через плечо:

— Тихон-охотник. Он эти леса с закрытыми глазами пройдёт. Живёт через три двора отсюда, изба с резными наличниками. Скажи — батюшка послал, он не откажет.

— Добро.

Сашка накинул тулуп и шагнул к двери. Ярослав двинулся следом, но на пороге обернулся.

Мишка лежал на лавке, и в неверном свете лучины его лицо казалось неживым. Только слабое движение груди под тулупом говорило о том, что он ещё здесь, ещё держится. А рядом, в тени, будто сгустилось что-то тёмное, терпеливо, ждущее.

Княжич тряхнул головой, отгоняя наваждение, и вышел в морозную темноту.

Тихона они нашли быстро — изба с резными наличниками стояла там, где сказал Панкрат. Охотник оказался кряжистым, молчаливым мужиком лет сорока, с обветренным лицом и спокойными глазами человека, который видел в жизни всякое и давно перестал удивляться. Услышав, что нужно идти в лес за мхом и живицей по приказу батюшки, он только кивнул и вышел на крыльцо.

— Далеко? — спросил Сашка.

— В Чёртову падь, — Тихон указал куда-то в темноту, где за деревенскими избами чернела стена леса. — Там самые старые лиственницы, там и мох тот, что вам нужен. Часа полтора ходу, если не плутать.

— Веди.

Охотник кивнул, собрал по деревне лыжи и раздал всем. Затем закинул на плечо котомку и зашагал к лесу. Сашка двинулся следом. Ярослав проверил, легко ли выходит меч из ножен, и пошёл за ними. Степан и Иван замыкали.

У кромки леса Тихон остановился и обернулся.

— Боярин, — сказал он негромко, глядя на Сашку. — В Чёртовой пади нехорошо. Место тёмное, недоброе. Днём-то ещё ничего, а вот ночью… Волки сегодня воют громче обычного. Слышите?

Ярослав прислушался. И правда — где-то далеко, в глубине леса, раздавался протяжный, тоскливый вой. Один голос, потом другой, третий. Волчья перекличка, от которой по спине бежали мурашки.

— Слышу, — сказал Сашка ровно. — Веди, Тихон. Времени нет.

Охотник пожал плечами, развернулся и шагнул в темноту между деревьями. Сашка — за ним.

Ярослав бросил последний взгляд на деревню — на огоньки в окнах, дым из труб и далёкую просвирню, где в душном жару двое мужиков варили какое-то безумное зелье, а на лавке умирал мальчишка.

Потом шагнул в лес следом за остальными.

Темнота сомкнулась за его спиной.