Скиф

Глава 14

Глава 14

Машина повернула с асфальта на проселочную дорогу, колыхнувшись на первой же рытвине.

Лес долго тянулся мокрым однородным месивом. Через километр вдруг посветлело, как рассвело. Сосны помельчали, фары высветили несколько автомобилей и чуть поодаль темные мужские фигуры.

Скиф выбрался из «гелендвагена» и вдохнул сырой, настоянный на хвое воздух.

– Ни хера себе вы забрались, я чуть не потерялся по дороге.

– Это не мы. Это они, – Молох кивнул на сидящих в яме парней.

Виноградов обошел яму краем и глянул вниз.

Увидев Скифа, барыги закопошились. Взмокшие от холодного пота, все в грязи и крови, они завозились, вжались в глинистые стенки.

– А-а-а, запрятаться решили, опарыши, – Виноградов недобро и хмуро усмехнулся, вспомнив, что по пути видел какую-то заброшку.

– Видимо, сорока на хвосте принесла, что мы их ищем. Но наш мир тоже не без добрых людей, – мрачно пошутил Чистюля, и Скиф кивнул:

– Так-то место тут тихое, спокойное. Всё правильно. Чего их туда-сюда таскать? Яма только, мне кажется, для троих маловата, не?

– Нормальная.

– А могла быть и побольше, – с нажимом произнес Скиф.

– Извини, Макс, что помешали, – откликнулся Молох, понимая недовольство Виноградова.

– Что мне до ваших извинений, когда я мог быть в теплой постельке со своей красивой девочкой, а вместо этого смотрю на это говно блюющее.

Одного из барыг в этот момент вывернуло, и он, согнувшись в три погибели, отплевывался от рвоты.

Чистюля брезгливо покривился, и Скиф хохотнул:

– Не хочешь ему платочек свой предложить.

– Подъеб засчитан, – не стирая с лица гадливого выражения, ответил Керлеп.

– Таки что? – спросил Макс. – Всё, как мы думали? Кудасовские опарыши?

– Да.

– Звонил ему? – глянул на Кира.

– Тебя ждали.

Молох достал телефон, набрал номер Кудасова и включил громкую связь.

Стояла мертвая тишина, и, кроме долгих гудков в трубке, больше не было слышно ни звука.

– Алло… – наконец, Молоху ответили, и в этом коротком слове ясно слышалось недоумение.

Час поздний для любых звонков, а уж разговор со Скальским в такое время точно не принесет ничего хорошего.

– Я раздосадован, Марат Наильевич, – в своей бездушной манере сказал Кир. – Передо мной три твоих человека. Наверное, не нужно объяснять, что попали они ко мне не случайно. Очень плохо, что вы нарушили наши договоренности…

Скальский назвал имена барыг, и в разговоре возникла долгая заминка. Неровно дыша, Кудасов яростно соображал, как так могло получиться.

– Люди мои, – нехотя подтвердил он. – Но я не понимаю, о чем речь. Я ничего не нарушал, никаких распоряжений не давал…

– Хорошо, Марат. Нет так нет, – равнодушно закончил Кир и сбросил звонок, но Кудасов тут же позвонил ему снова:

– Молох, такие вопросы не решаются по звонку…

– Таких вопросов вообще не должно возникать! – стальным тоном отрезал Скальский.

– Согласен. Давай не будем обострять отношения... – занервничав, говорил Марат.

– Я пришлю тебе точку, откуда ты сможешь забрать своих людей, – не дослушав, перебил его Молох и положил трубку.

Кудасовские опарыши опять закопошились и, подстегнутые необоснованной надеждой на спасение, потянулись грязными лицами со дна ямы вверх.

– Получается, они зря копали? – досадовал Чистюля, обтирая о влажную траву подошву своих итальянских туфель.

– Почему же зря? Чувствую, ямка эта нам еще пригодится, – злорадно ухмыльнулся Скиф. –У заброшки свалка была, там и оставим посылки для Марата.

– Логично, – кивнул Чистюля. – Мусору место – на мусорке, а лес надо беречь. Не люблю, когда грязно.

Молох взмахом руки подозвал своего человека.

Тот, до этого момента стоявший чуть поодаль безмолвным исполином, шагнул к яме. Сунул руку под пиджак, достал из кобуры пистолет и передернул затворную раму.

– Да подожди ты, – покривился Макс. – Как вы их потом доставать будете? Надрываться еще, трупаки таскать… Слышь, мудачьё, вылазь давай! И ты тоже, блевотыш, выгребай!

– Скиф сегодня добрый, – мрачно усмехнулся Илья.

– Я злой. Давай, опарыши, ползем к машине, заворачиваемся в пленку! – рявкнул Виноградов. – Это же их корыто? – кивнул на незнакомый серый автомобиль с включенными фарами и заляпанными грязью номерами.

Барыги, скользя по суглинку, кое-как выбрались из ямы. Бесполезно оглядываясь, они кучкой двинулись в сторону своей машины. Бежали-поползли, запинаясь о траву и корневища сосен.

– Блять, ну ты и циник, – засмеялся Чистюля и кивнул троице из своей бригады чистильщиков.

Мужчины выдали барыгам большие мусорные пакеты. Кудасовские взяли их и трясущимися руками начали расправлять полиэтилен. Самый высокий, не выдержав нервного напряжения и ужаса всего происходящего, расплакался.

– Потому что сутки, блять, эту мудорвань собираем. Заебали пидорасы. Пацаны вон тоже устали. Пиджаки еще замарают говно это туда-сюда таскать… Активнее, активнее, бледнота шелудивая! Упаковываемся! – снова подогнал Виноградов.

– Говорил я, надо было подождать минут пятнадцать. Невовремя мы позвонили, – вздохнул Керлеп.

– Чё рыдаешь, мудохер?! – рявкнул Макс. – Когда объёбкам своим наркоту толкал, весело было. А потом они бабушек в подъезде убивают за пенсию… девочек насилуют… Нарядились? Теперь в багажник укладываемся. Вас на том свете уже заждались. Давай-давай, самостоятельно. Взрослые все… Готовься, мудачьё! Сейчас будем умирать!

***

Отправив Кудасову «посылки», друзья обсудили сложившуюся ситуацию, просчитали все возможные варианты развития событий и разъехались по домам.

До рассвета еще далеко – даже выспаться успеют.

Вот только спать Максу хотелось не в своей, а в Лизкиной постели. Или чтобы Лизка дома ждала. В его спальне. Сейчас бы пришел, забрался под одеяло, обнял девочку свою, она бы прижалась к нему сонная, теплая, разомлевшая…

Дрожь прошла по спине, так взбудоражился от этих мыслей. Разгорячился, что озноба не почувствовал, когда окно на балконе открывал, чтобы покурить. Бросив сигареты на столик, уселся в кресло и некоторое время сидел, не шевелясь – отпуская напряжение и скопившуюся усталость. Потом вытянул из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой и прикурил, глубоко и крепко затянувшись.

Только здравый смысл и понимание, что Лизе тоже надо выспаться, остановили от того, чтобы снова к ней рвануть. Но мысль эта шальная о совместном проживании, до недавнего времени невероятная, скользнула звонко по острию сознания и спокойно легла на душу, не вызвав никакого внутреннего сопротивления. Это всё упростит, и вообще будет здорово – кончится беготня и нервотрепка. Молох вон женился и спокоен как удав. Живет со своей цыпой, она его дома ждет, в неглиже встречает, и всё у них ровненько да гладко.

Медленно Максим втягивал в себя дым, смотрел на рубиновый кончик сигареты и думал: может, не захочет Лизка с ним жить… Учеба у нее, дела всякие, сразу же заявила, что свободные у них отношения. Он не спорил, ничего не доказывал. Пусть сколько хочет распинается – только не видать ей никакой свободы. Не умел он любить наполовину. Свободные отношения – это как секс без бабы или кофе без кофеина. Хуйня какая-то, только с проститутками возможная: заплатил, поимел – и свободна. А к Лизке теперь любой, кто полезет, кровавыми слезами умоется, и пусть лучше не злит она его своими рассуждениями. Это когда-то давно не было для него ничего ценнее человеческой жизни, а сейчас любому пулю в голову мог пустить, не поморщившись. Угрызениями совести не мучаясь.

В той, другой своей жизни он был правильным человеком, вел порядочный образ жизни, не имея дел ни с криминалом, ни с проститутками. Служил он Родине, в спецподразделении, выполнял задачи под грифом «совершенно секретно», и всё у него был хорошо. А потом вдруг получилось, что Родине он стал не нужен, оказался опасен, ибо очень много знал и видел. Решили высшие чины, крысы эти кабинетные, с дороги его убрать. И жену его на всякий случай, а то вдруг он нечаянно о чем-то секретном проболтался, или сама она догадалась. Сопутствующая, так сказать, жертва. Кто ж их считает, когда речь идет о государственной безопасности. И плевать было всем, что орденов у него как конь наскакал, на заслуги его насрать и подвиги. В один миг стал он никому не нужен, в полсекунды отдали приказ о ликвидации. Убить только его не так просто оказалось, опыт не пропьешь. Тем более скрываться – его, считай, профессия. Ушел, точно ящерица в песок, только его и видели. И цель у него с тех пор всего одна была – отомстить. Только для хорошей мести нужны деньги, связи, новое лицо и новая личность. Так к Горскому и попал. Похер было, что делать и как долг отрабатывать. Каждый новый день был как последний, наворотил достаточно, потому что жить дальше не собирался. Незачем.

Как пострелял крыс этих кабинетных, решил, что вышло его время. Водки хапнул, пистолет к виску – нажал на курок. Вот она, свобода... Душа, кажется, вверх взмыла. Привет, родная…

Хуй-то там, он еще здесь. Осечка.

У него. Осечка!

Любое практически оружие разобрать и собрать мог с закрытыми глазами, и пистолет уже стал давно продолжением его руки, а тут, блять, осечка.

Второй раз смалодушничал. Второй раз не хватило смелости на курок нажать и пришлось ему дальше жить эту гребаную жизнь со всеми своими грехами.

Так и жил, всё реже вспоминая прежние потери и открывая для себя новые законы бытия, очень суровые и очень людские. Смирился, очерствел, закаменел. Влачил бессмысленное, пустое существование, пока Лизка не появилась. Вспыхнула на его пути. Зажглась звездой на его беспросветном небосклоне.

Сложно было примириться со своими пылкими к ней чувствами. Сложно, невозможно, но и отрицать бесполезно. По-другому Лизку любил. Не так, как жену. В прошлой жизни всё спокойнее было. Со своими проблемами и радостями. Ссорились, бывало. Как без этого? Но то была тихая, умиротворенная любовь. Наверное, потому что думал: всё у них в жизни впереди, всё еще будет.

А с Лизкой всё бурлило, ни вздохнуть не успевал, ни что-то осмыслить. И не тормознешь уже – без нее хоть зверем вой.

Потому что любил он Лизку как в последний раз.

Потому что точно знал: после нее уже ничего не будет. Ни любви, ни жизни ему после Лизки не видать. Если он ее потеряет, если хоть волос с ее светлой головы упадет, пиздец ему наступит. Уже окончательный.

Не думал, взаимны ли его чувства, вообще не рассуждал о такой глупости. Чего тут думать, всё равно ее никому не отдаст. Любовь, конечно, чувство благородное, но отягощенное одним безнравственным обстоятельством: все влюбленные – страшные эгоисты.

Он тоже таким был. Потому, затушив окурок в пепельнице, закрыл окно и вышел в прихожую. Там накинул на себя кожаную куртку, сунул в карман ключи от машины и, несмотря на поздний час, опять поехал к Лизке. Снимать с нее пижаму. Белую. С красными сердечками.