Скиф

Глава 18

Глава 18

– Мать не хотела детей. Даже не скрывала этого никогда. Сказала как-то, что если бы не мой папаша, то вообще б не рожала. Видимо, отец просил ребенка, вот она и родила, чтоб его удержать. Я это так понимаю, – говорила Лиза спокойно, без надрыва в голосе. Как будто без обиды, ибо обижаться на вещи привычные нет никакого смысла.

Это ее реальность. Мир, в котором она жила, росла, но не выросла.

Выросла и повзрослела она позже, когда в ее жизни появились Ева и Евгения Денисовна. До знакомства с ними она думала, что все живут, как она. Что жестокость – это, скорее, норма, чем отклонение, а безусловная родительская любовь, да и вообще любовь, – просто красивые слова. Пафосное сотрясание воздуха.

Позже ощутила всю дикость своей ситуации и поняла, какая у нее уродливая жизнь. Оказывается, есть семьи счастливые, в которых добрые, душевные мамочки о своих детях искренне заботятся и о любви говорят не ради красного словца.

– Я тебе надоела своими разговорами? – вдруг спросила она, подняв на Максима взгляд и оторвавшись от яичницы.

– Нет, – он улыбнулся, но только губами – глаза его оставались серьезными.

Слава богу, заболтавшись, Лизка съела ужин сама. Макс и не думал напоминать, что она собиралась с ним поделиться – кусок в горло не лез.

– Если бы ты участвовал в разговоре, мне бы не пришлось столько говорить. Но ты же ничего не рассказываешь.

– А мне особо нечего рассказывать, – отделался он ничего не значащей фразой.

– Я про всех знаю, кроме тебя. Как будто я тебе чужая.

– Это не так. Ты мне не чужая. В том-то и дело, Лизок, что ближе тебя у меня теперь никого нет.

Лизавета долго смотрела в его глаза, будто раздумывая, можно ли в это верить, потом кивнула:

– Тогда ладно.

Всё решили не слова, а то, как Скиф их произнес. Без паузы, без раздумий. Сказал, словно вздохнул.

– А папаша куда делся в итоге? – поинтересовался Макс.

– Умер. Сначала развелся с ней, потом и вовсе помер.

– Ты помнишь его?

– Очень плохо. Размыто. Маленькая совсем была. Он приходил, проводил со мной время, водил куда-то, подарки приносил... Иногда забирал из садика, и мы ходили гулять. Я плохо помню его, но хорошо помню свои ощущения. Как ждала его, как радовалась, хотя он не делал ничего необычного. Всё то же самое, что, наверное, делают все приходящие папы. Но с ним мне было лучше, чем с матерью... – она ненадолго замолчала, потом снова оживилась. Помыла за собой посуду, попила воды и договорила: – Я не знаю, что с ним приключилось. Помню, долго его не было, а потом мать мне сказала, что он больше не придет. Что умер… И больше я ничего не знаю. Не думаю, что она соврала. Потому что после этого к нам домой стали мужики похаживать…

Они перебрались в спальню. Лиза, почувствовав, что согрелась, сняла теплый костюм, натянула на себя футболку Макса и, прежде чем лечь в постель, снова шмыгнула в прихожую. Принесла свою сумочку, достала из нее расческу и принялась расчесывать волосы.

Делала Лизавета это с таким остервенением, что Макс, который уже лежал под одеялом, не выдержал:

– Дай сюда. А то без волос останешься.

Он сел на кровати и забрал у Лизки щетку.

– Бесит, когда так запутываются… – проворчала она и опустилась на пол, устроившись у него между ног.

Макс перекинул все волосы на спину и сначала стал осторожно разбирать пряди пальцами.

Его прикосновения были такими легкими и нежными, что у Лизки теплая волна прошла по позвоночнику.

– У меня в детстве никогда не было длинных волос. Мать всегда стригла. А мне так хотелось косы… Помню: как-то на какой-то Новый год решила нарядиться Мальвиной. Костюм был не особо красивый, но главное – был парик. Херня, что синий. Херня, что потрепанный до того, что превратился в паклю, но волосы были длинные, как я мечтала. Мать орала, говорила, что все смеяться надо мной будут. Но я всё равно его напялила и пошла, – засмеялась Лизка.

Скиф тоже улыбнулся:

– И что – смеялись?

– Нет, представь. Никто не смеялся. Начальная школа. Каких только чудиков на этих новогодних маскарадах не было. Моя Мальвина особо не выделялась на фоне пиратов, мушкетеров, дельфинов, бабочек и пчелок. Сбылась, в общем, мечта идиотки. Побыла я с длинными волосами. Потом, когда подросла, уже не давала обстригать. Хотя мать говорила, что волосы у меня плохие и незачем отращивать.

– В смысле, плохие? – удивился Макс, руками чувствуя густоту и тяжесть ее локонов.

– Потому что они у меня кучерявятся. Непослушные. И торчат в разные стороны…

– Ничего они не торчат.

– Так я их выпрямляю, процедуру делаю специальную, чтобы гладкие были.

– Ага, и чтоб потом опять закручивать, – усмехнулся он. – Вот вы бабы странные…

– Так это я сегодня один раз накрутила, а обычно с прямыми хожу.

– Мать у тебя ебанутая… – сказал Макс, не удержавшись. И это было самое приличное, что вертелось у него на языке.

Лиза помолчала.

– Ты правда меня любишь?

– Правда люблю.

– Почему? – она обернулась и посмотрела ему в лицо.

– Не вертись… – он развернул ее голову вперед. – Как почему? Не знаю почему. Просто люблю. Люблю, потому что ты у меня есть. Я, вообще-то, тоже любить тебя не собирался, если что, – иронично сказал он. – Ни тебя, ни кого-то другого. А вот, видишь, как оно получилось. Встретились мы – и приплыли тапки к берегу…

– И тебя правда не беспокоит, что я проститутка?

– Лизок, я ж тебе уже сказал...

– Я спрашиваю, потому что это мое прошлое. Лучше поговорить об этом сейчас.

Лиза понимала, что другого раза может не представиться. Решится ли она когда-нибудь на подобные откровения? Сможет ли вот так снова открыть душу до самой изнанки, обнажив все свои страхи?

– Макс, оно есть и никуда не денется. Я не хочу, если вдруг… Не хочу, чтобы ты нервничал… – сбивчиво объяснила она.

– Лиза, если кто-то из твоего прошлого вдруг решит тем или иным способом напомнить о себе, я нервничать не буду – наебну его, и всё. Я за идеалами давно уже не гонюсь, кончились все мои высокие идеалы много лет назад, потому что, как оказалось, толку с них – хуй да маленько, – спокойно говорил он, неторопливо водя щеткой по ее длинным волосам. – Давай договоримся раз и навсегда, что ты не будешь больше заводить эту тему. Всё тут ясно, обсуждать больше нечего. Ни твои страшные истории, ни богатый опыт, ни продажное прошлое меня не напугают.

Похрен ему. В его изорванной в клочья жизни не было места для нормальной женщины с правильными принципами. Правильная девочка рядом с ним не выживет. Любил он эту шлюху всей душой и любви своей не стыдился. Другие пусть стесняются. Насрать ему на чужое мнение, а если найдется смельчак, который посмеет его высказать, это будет последнее его слово.

Лиза запрокинула голову, глянув на него вверх. Макс пригнулся и поцеловал ее в губы.

Просто удивительно, сколько в ней еще теплоты, нерастраченной нежности. Прилично девка хлебнула, а всё равно легкая, неунывающая была. Именно этой легкости ему так не хватало и простого тепла человеческого, которые от нее получал в избытке.

– Теперь слушай, Лизок, историю… – начал он.

До сегодняшнего дня не собирался про себя ничего рассказывать, но признания Лизаветы, душевное перед ним обнажение, толкнули на ответную откровенность.

Права Лиза: лучше сразу обо всем рассказать и договориться.

– Жил-был на свете один человек. Хорошо жил, правильно. Ничего плохого никому не желал и не делал. Служил Родине, выполнял задания сложные, секретные, важные и был вполне себе порядочным и правильным человеком. Карьера у него была удачная, и семья – дружная, но государство вдруг решило, что не нужен ему такой человек и надо его убить. И жену его на всякий случай тоже прихлопнуть. И так вот получилось, Лизок, что супруга его умерла, а он жив остался…

Лизка слушала молча, потом вдруг до нее дошло, в голове будто что-то вспыхнуло.

Она обернулась и уставилась Максу в лицо, приоткрыв рот от удивления:

– Это ты?! Ты это про себя говоришь?

– Не вертись, – улыбнулся он и снова повернул ее голову, заставляя смотреть вперед. – Я, Лизок. Так что страшилок у меня своих поболее будет. Таких, что застрелиться хотелось. Я даже попытался, но что-то не свезло мне. Осечка помешала на тот свет отправиться.

Лиза снова развернулась, теперь уже всем телом, и посмотрела в его спокойное, усмехающееся лицо расширенными от ужаса глазами.

– Дурак ты, что ли… – выдохнула потрясенно и, оперевшись ладонями о его колени, привстала. – Стреляться он собирался… А как же я?! А со мной тогда было бы тогда? Я же без тебя пропала бы, совсем пропала… – повторяла она.

Потом ударила его по плечу раз-второй и заколотила по груди.

Макс засмеялся, перехватил ее, прижал к себе, хотел сказать, что тогда и знать не знал, что какая-то Лизка Третьякова где-то есть. Но не сказал. Вдруг пришла ему мысль, которую никому бы не стал озвучивать, даже самому себе. Мысль крамольная и страшная.

Всегда думал: та его прошлая жизнь правильная и настоящая, а всё, что после, – какая-то бутафория. Будто не его. Да, изменился он и приспособился. Вроде жил, что-то делал и даже чего-то добился. Теперь мог позволить себе такие роскошества, которые в прошлом ему вообще не светили. Яхты, дома, машины, перелеты на частных самолетах. Часов золотых в его коллекции – как конь наскакал. Шлюхам и проституткам иногда столько отстегивал, сколько другие за полгода не зарабатывают. Денег этих шальных никогда не жалел, развлекался как хотел, только иногда чувствовал какую-то усталость. Смертельную тоску от этой разгульной жизни, и что-то ныло в груди, звенело, как перетянутая струна. И только сейчас, только в эту минуту, прости господи, в эту секундочку ему неожиданно подумалось, что, может, именно это его путь. И вот эта его жизнь – она настоящая, и он в ней на своем законном месте. Здесь должен быть. Именно здесь и сейчас, а не там и тогда. Ведь Лизка без него и правда пропала бы, да и сам он так и маялся без нее то ли наполовину живой, то ли наполовину мертвый.

Не забыть ему ни горя прошлого, ни смерти, ни предательства, но кто сказал, что та дорога была единственно правильной?

– Как же я без тебя? Я же без тебя не смогу… – говорила Лиза.

Шептала, выдыхала. Обнимала его. Прижимала к себе, словно хотела спасти от пустоты, от полумертвой жизни, от бездушности. Целовала с такой жадностью, словно поцелуй этот был важнее глотка воздуха. Макс понимал это. По неуверенности, по дрожащим рукам за него хватающимся, по объятиям жарким, по тому, как она переставала дышать и замирала. Всю ее и всё, о чем пыталась умолчать, – по мимолетным движениям.

Ни с кем и никогда у него такого не было. Никого так, как Лизу, не чувствовал. Потому что одно дело, когда находишь человека, который становится для тебя всем, и совсем другое – если становишься всем для кого-то…