След золотого обоза

ВАСИЛЕК — БАРСКИЙ ПАСТУШОК

— Не стоит, сынок, сейчас в город ходить. Стреляют, ад настоящий вокруг. Вон сколько войска через наше село прошло, и все на Киев.

Василек краем глаза взглянул на румяное лицо матери. Деревянной лопатой она доставала из печи круглые паляницы[3], отрубей в которых было больше, чем муки. Вот и последний темный кругляш лег на шесток. От него исходил теплый, кисловатый пар.

— У тети Гали и такого хлеба нет... Сидит там, в городе, голодная, — сказал жалостливо Василек, — да еще и больная. Когда я последний раз там был, она почти не вставала с постели.

— Знаю, сынок, — мать подошла и провела шершавой ладонью по его белобрысой голове.

Ласка ее Васильку не понравилась. Мать думает, что он еще маленький, а ему уже двенадцать лет. Который год без отца справляется. Даже косить научился.

Василек свел к переносице тонкие, как у девушки, брови и осторожно снял с головы руку матери:

— Не надо, мама. И так чуб, словно сноп камышовый.

— Если б ты, сынок, только к тете Гале ходил, я б не так волновалась…

— Вы о чем, мама? — всполошился Василек.

— Думаешь, не знаю, почему дядя Гриша к тебе так часто наведывается, и как ты после этого из дома исчезаешь?

— Мама! — Василек укоризненно сощурил глаза. — Дядя Гриша давний отцов товарищ. Вот и переживает за нас… А то, что я исчезаю куда-то, вам кажется…

Кто-то постучал в низкое боковое окошко и Василек, вскочив, бросился к сеням. «Вспомни волка, а он у порога», — мелькнуло в голове. У крыльца дядя Гриша держал в коротком поводу разгоряченного от бега коня.

Дядя Гриша, как всегда, был немного мрачен. Из-под косматых седых бровей смотрели с опаской зеленые глаза.

— Здравствуйте, дядя, — весело поздоровался мальчик. — На коне покататься дадите?!

— В другой раз, Василек, — дядя Гриша плотно притворил дверь и немного отступил от крыльца. Мальчик двинулся за ним.

— Ты, вот что. Отправляйся скорее в Киев. Если красные задержат, скажешь, чтобы немедленно направили к Денисенко. И только ему или Артему Груше передашь: «Предатель рядом, маршрут изменить». Четыре слова... Запомнил?

— Да…

У дяди потеплели глаза:

— Положи в сумку ломоть хлеба и, если есть, кусок сала. Если кто задержит случайно, скажешь: дома есть нечего, выменял в селе, мол, и все такое.

Скрипнула дверь. Дядя Гриша замолчал.

— Чего это вы в дом не заходите? — спросила мать.

— Да некогда все. Вот ехал мимо, дай, думаю, зайду. Узнаю, нет ли вестей о Петре. Сейчас многие из плена возвращаются…

— Петра моего, пожалуй, и на свете уж нет, — вздохнула мать и, безнадежно махнув рукой, направилась к хлеву.

Василек повел гостя к воротам. Внезапно тот резко метнулся в сторону, увлекая за собой Орла в густые заросли терновника. Там, припав к плетню, он стал следить за улицей. Василек присоединился к нему.

Вдвоем они увидели, как по дороге торопливо шла стройная черноволосая девушка в длинной юбке. На голове ее был повязан белый платок с красными цветами, на ногах красовались новые сапожки.

— Нездешняя, — прильнув к уху Чередниченко, выдохнул Василек.

— Я ее знаю, бисову душу, — процедил сквозь зубы дядя. — Не зря она здесь шляется... Чует мое сердце — натворит она бед... Василек... — сказал он и задумался на мгновение. — Хотя ладно, не теряй времени, иди. Мы уж тут сами с этой птицей разберемся…

Дядя Гриша ловко вскочил на коня и помчался, лишь ветерок шевельнул за ним ветви терновника.

Василек вернулся в дом. Мать сидела на скамье у шестка и чинила сыну старые штаны. Мальчик присел рядом. «Это хорошо, что я утром заговорил о тете Гале. Теперь будет легче подступиться к матери».

Придвинувшись ближе, он льстиво коснулся виском маминого плеча.

— Не мешай, — притворно строго проговорила она. — Вот, постирала тебе штаны. Заштопаю — и надевай, а новые пока побережем. Сейчас в город только в старом и ходить.

От удовольствия Васильковы глаза засветились.

— Да я быстро, мам…

Через несколько минут он уже стоял во дворе, прилаживая на плече полотняную сумку, в которую мать положила для больной тети только что испеченный хлеб, кусок старого сала, несколько луковиц. Уместился в ней и узелок с пшеном.

— Будь осторожен, сынок, — наказывала мать. — Не лезь, где стреляют…

— Не беспокойтесь, мама, — успокоил ее Василек и лихо перепрыгнул через плетень.

Ему не раз уже приходилось ходить в Киев, но если раньше можно было надеяться, что кто-нибудь на лошадях или волах подвезет его хоть немного, то теперь… Кто сейчас осмелится ехать в город?

Он вышел за околицу, пустынную и тихую. Только впереди острыми пирамидами тополей виднелось соседнее село.

Василек решил идти напрямик, по стерне. Там узкой лентой вилась вытоптанная жнецами тропа.

И вот она, эта пыльная дорожка, уже под его ногами.

Василек хорошо знает это поле. Вон там, слева, шумит река, а чуть дальше — выпас. Каждое лето на него выгоняют барский скот.

...И всплыла в памяти лунная ночь четырнадцатого года — последняя ночь, проведенная вместе с отцом у хозяйских лошадей. В тот раз табун пригнали на пастбище еще засветло. У прибрежного холма прохаживался, ожидая их, дядя Гриша. Он прибился к селу недавно. Откуда — никто толком не знал, но отец говорил, что дядя Гриша — человек справедливый и честный, поэтому живется ему на свете нелегко. У дяди Гриши всегда лихо закрученные усы. Голос, правда, неприятный — сердитый и скрипучий. Даже страшно подступиться к такому ворчуну. Зато как интересно он рассказывает о далеких краях, об обиженных и обездоленных, которые, не стерпев издевательств, восстали против господ, таких вот, как их Анисим Мелешко, чей хлеб колосится аж до горизонта и чьих лошадей каждый вечер отец выгоняет пастись…

Солнце, уставшее за день, медленно опустилось за вербы. Отец, связав путами лошадей, надергал из копны охапку сена, разостлал ее на берегу и позвал Василька, бродившего по колено в теплой вечерней воде:

— Ложись, сынок. Завтра рано вставать.

Василек падает на душистую постель и крепко закрывает глаза, сделав вид, что сразу заснул.

Только разве уснешь, когда старшие у костра потихоньку разговор завели.

— ... все границы падут! И станет поле щедрым для всех. Ни бедных тебе, ни богатых. Хлеба на всех хватит, если его поровну, по-братски делить.

— Не может такого быть, Гриша, — не верит отец. — Веками по одну сторону богатые были, а по другую — бедные…

— Было, да не будет! — решительно настаивает собеседник.

«Было, да не будет, было, да не будет, не будет... не будет ... » — чудится Васильку, пока он не заснул ...

А проснулся, когда за рекой уже розовело небо.

— Я сам отгоню лошадей на выпас, — услышал Василек дядин голос, — а ты, Петро, иди на свою делянку косить, пока роса не спала.

Отец стряхнул с сыновьей свитки сухие стебли, накинул на плечо сумку с провизией, взял косу — и пошли они вместе навстречу рассвету. Над полем уже звенели косы, громко переговаривались женщины, подрезая серпами пшеничные стебли.

— Начнем и мы что ли? — спросила подошедшая мать.

— Начнем! — Отец ловко ударил мантачкой[4] по лезвию косы, расправил плечи, вздохнул — и повел за собой первый золотой валок созревшей пшеницы.

Солнце вошло в зенит, когда в поле появился всадник, который, подъехав к ближней группе косарей, на мгновение остановил коня и снова помчался дальше, сообщив сраженным односельчанам ужасную новость: «Война». Страшное слово покатилось над полем, перелетело реку, с разбега ударилось о плетни и как молния понеслось по домам, взмывая над огородами и поднимаясь над селом таким отчаянным бабьим криком, что, казалось, небо от горя станет камнем, не удержится в вышине и тяжко осядет на землю…

... Не успел Василек опомниться, как за горизонт укатила последняя подвода с новобранцами. Отец, спешно попрощавшись, тоже ушел, и больше его в селе не видели.

Где он? Убит ли на фронте, или томится в австро-немецком плену — никто этого не знал.

С тех пор за лошадьми ухаживали двое: дядя Гриша и пастушок Василек. Вскоре мальчика позвали к эконому — получать первый заработок. Радостный и счастливый выскочил он из конторы, крепко сжимая деньги в кулачке.

— Погоди! — остановил его стоявший на крыльце дядя Гриша. — А ну, покажи, сколько дали?

Вася молча разжал пальцы. На его маленькой ладони лежало несколько медных монет.

— Во! Сам заработал! Обещали еще три пуда хлеба дать. Мать материи наберет. Юбку сошьет, да и мне на штаны останется…

— Ну-ка, пойдем со мной, — дядя крепко схватил Василька за руку.

— Куда? — недовольно всхлипнул пастушок.

— Пойдем, пойдем.

Дядя Гриша резко рванул дверь конторы и, подойдя к столу, низко склонился над экономом:

— Сколько ты заплатил ему за лето?

— Возьми да сам посчитай! — недовольно бросил тот.

— Нечего там считать!

— А ты хотел, чтоб я ребенку как взрослому платил? Что от него — то и ему…

— Он наравне со мной работал. Не спал, все ноги сбил, а ты ему — копейки, шкура?

Василек заметил, как побледнело дядино лицо, как быстро-быстро задергались веки над расширенными зрачками глаз.

— Ну, ты! Казацкого нагая захотел?

— А ты меня нагаем не пугай. Я сам с Кубани! При случае не погляжу — вмиг рот тебе закрою!

Эконом занервничал и с дрожью сунул руку в верхний ящик стола:

— Ладно! Может, и ошибся. Я тоже живой человек... На вот, возьми... — Положив недостающие деньги, он осторожно отодвинул их от себя.

— И этого мало... Э-э! Да что с тобой говорить! — махнул рукой дядя Гриша.

На улице он на мгновение остановился, порылся в карманах и, достав несколько купюр, отдал их Васильку, чтобы кроме одежды, он смог купить себе еще и сапоги, потому что осенью ему непременно нужно было идти в школу…