Современный грузинский рассказ

ВЫСОКИЙ МУЖЧИНА

Справа — скала. Слева — ущелье. Меж ними — серая дорога.

По ней тарахтит старый, разболтанный автобус.

Пассажиров то и дело немилосердно встряхивает. Когда водитель тормозит или резко переключает скорость, их так швыряет вперед, словно они вот-вот оторвутся от сидений и устремятся вперед в свободном полете. Но в действительности полет им конечно же не угрожает — каждый цепко бережет свое место, приспосабливаясь, как может, к этой езде.

В автобусе довольно просторно, хотя почти все сиденья заняты. Свободно лишь заднее. На нем в безучастном одиночестве расположился какой-то мужчина, вцепившийся в портфель обеими руками. Видно, что совсем недавно он неплохо выпил, и беспокойная мысль о сохранности портфеля была, наверное, последней звездочкой его меркнущего сознания… Сейчас он борется со сном, его мотает по сиденью, но портфель надежно прижат к груди.

В те минуты, пока дорога терпима, ход автобуса относительно ровен, в зеркальце водителя можно увидеть его лицо. Тогда видны гладко зачесанные назад волосы, низкий лоб, густые брови и широкие скулы… Спокойное лицо человека, который, слава богу, ни на что уже не надеется.

Пассажиры — народ довольно пестрый… У каждого — своя цель, свой путь и свое обличье. Окажись тут педантичный психолог или дотошный социолог с их попытками строго научной систематики и классификации — задача была бы не из легких… И все же этих, столь разных людей, волею случая оказавшихся вместе, что-то сплачивает. Это — дух, нерв сообщества, пусть и краткого.

Он явствен, он есть, и благодаря ему пассажиры мирно сосуществуют, стоически перенося жару, ухабы, сладкий, душный запах пота… Все уже привыкли, притерпелись ко всему, а главное — друг к другу.

Дух сообщества живет и витает в автобусе, и пассажиры безропотно сидят в едином, общем кругу, где правила сосуществования и взаимной предупредительности требуют, чтобы эмоции расходовались рационально и возмущение было бы точно дозировано.

Несмотря на духоту и трудную дорогу, в автобусе шумно и весело, идет оживленная беседа, затрагивающая самые разнообразные темы…

Толстая, пышная женщина в переднем ряду, у окна — маленькая головка, двойной подбородок и до неприличия довольное лицо — занята проблемами морали.

— Эта наша хваленая Гулико, оказывается, уже два года бесстыдно таскается по бугаям… Да, да, представьте себе!.. Муж — вот уж воистину несчастный человек! — как водится, последним узнал о ее беспутстве, хотя в округе не осталось ни одного человека, который не знал бы, что к чему. Мальцы несмышленые и те приглашали друг друга — пошли, мол, в рощу, в гуликовскую игру поиграем… Когда муж узнал, он так был расстроен, бедняга, никак не ждал от своей Гульнары такого… Но разрушать семью не решился, и как его прикажете в этом винить?!. Ведь они уже десять лет как женаты, десять лет!.. А та-то, бесстыжая, слово дала, никогда, мол, больше, никогда и ни с кем, но уж если женщина пошла на такое, то ее, милая моя, не то что словом — цепью не удержишь… Зубами ее перегрызет, а от блуда не откажется. Ни за что!

Ее собеседница, слушающая с истомленным, жадным вниманием, достигла уже того возраста, когда «эффект Гулико» постепенно делается отвлеченной теорией. Погрузневшее ее тело безвозвратно утеряло былую красоту и стройность, а виднеющаяся в уже бесцельном ныне декольте грудь сходна с затянувшейся лебединой песней… Может быть, именно потому эта женщина принимает так близко к сердцу рассказ своей пышнотелой соседки, потому глаза ее горят огнем благородного негодования и столь страстно наделяет она грешную Гулико эпитетами в духе старинных классических трагедий: «гнусная», «развратная», желая ей от всей души «быть погребенной под землей»… Не просто «провалиться сквозь землю», а именно так, словно бы от лица самого торжествующего Рока: «быть погребенной под землей».

(Этот нравственный ригоризм, этот накал чувств — вполне понятная реакция… Ее отлично поймут те, у кого не было случая обзавестись любовником, или, что еще хуже, однажды такой шанс представился, да и тот уплыл из рук.)

Невысокий худощавый юноша — открытое, умное лицо, тонкость и некоторая изможденность черт — взял в оборот седого длинноусого крестьянина и с жаром толкует о величии духа нации.

— Нет, пусть нас оставят в покое!.. Вот когда они сделают столько, сколько сделали мы, тогда, пожалуйста, мы готовы их послушать… Мы, господин мой, пролили много своего пота и крови. Вспомнить хотя бы караванный путь — он ведь через Грузию пролегал. А наш вклад в сокровищницу мировой культуры?.. Кто еще так щедро выразил литературный гений нации, как Руставели, Бараташвили, Галактион?.. Я уж не говорю о Важа Пшавела. Самоотверженности и благородства одного лишь Цотнэ Дадиани с лихвой хватило бы даже большой нации, чтобы хвастать. А у нас кто сочтет, сколько было Цотнэ Дадиани, сколько Миндий и, как сказал поэт, «сколько еще Казбеги»!.. Но мы не хвастаем, потому что нам это не в диковинку. Для нас это — нормальная культурная ситуация.

При упоминании Важа Пшавела юноша почему-то засмущался, понизил голос… Седой крестьянин слушал его заинтересованно, задумчиво и печально, и его белые, подкрученные кверху усы время от времени странно вздрагивают.

Широкоплечий небритый молодец в расстегнутой рубашке сидит так, что занимает три четверти скамейки… И хотя его собеседнику, смуглому, тощему — кожа да кости — человечку с запавшими тоскливыми глазами, больше оставшейся ему трети и не надобно, он все равно так старательно и безропотно сжался в уголке, как это только и пристало истинно угнетенному и несчастному человеку.

— Если ты, парень, не умеешь пить и вообще в галстуке родился, то чего ради ты сел за наш стол?.. Я же не прихожу в библиотеку и не мешаю тебе там.

Ну ладно, пришел, так сядь в конце стола, коли ты человек, и сиди там, будто и нет тебя. Нет, ты петушишься и мозолишь мне глаза со своим треклятым галстуком и понять тоги не можешь, что плевать мне и на тебя и на галстук твой, будь он хоть самый модный!.. А потом еще лезешь во главу стола, усаживаешься там, и метровый твой язык несет невесть что, и ты не думаешь вовсе, что я ведь побью тебя, братец, как не побить, честное слово!..

Ты, дорогой, блаженна память отца твоего, ты должен знать, что когда я две бутылки выпью и вино меня разберет, то я должен их на ком-то выместить, иначе не протрезвею… Что ж ты лезешь ко мне на глаза со своим галстуком?! Мир твоей семье, или тихо в сторонку отойди или скажи хотя бы, что зятем моего директора стать собираешься, и я другого побью, мне ведь все равно!.. Почему я должен из-за тебя терять работу и в тюрьму идти! Ведь не будь у меня отложено на черный день пары грошей — сидеть бы мне сейчас в тюрьме!.. А разве я могу выдержать в тюрьме?!

При последних словах детина расстегивает и последнюю пуговицу на рубашке, обнажает необъятную волосатую грудь и жалобными глазами смотрит на собеседника. Человек кидает быстрый взгляд на мужественную черную поросль, поджимает губы, отводит глаза и принимается старательно глазеть в окно, будто на скамейке — он один.

С левой стороны в среднем ряду сидят парень и девушка. Парень очень сосредоточен, серьезен… Он высок, у него дымчатые очки с большими модными стеклами, длинные, тщательно уложенные волосы. Девушка молода и красива той чувственной, вызывающей красотой, на которую безошибочно клюют мужчины, когда видят таких девушек. На ней потертые джинсы «Супер-Райфл» и мужская рубашка «Сафари», эффектно подчеркивающая все, что нужно подчеркнуть.

Парень увлеченно говорит:

— Органы наших чувств — лишь орудие, инструмент, не более… Да! Вселенная — это передатчик, а человек — лишь приемник, работающий всего на пяти волнах, потому что у него пять органов чувств. Вселенная посылает нам множество сигналов о своем существовании, но мы воспринимаем из них лишь часть, те, что соответствуют нашим пяти волнам приема. Как мало, как до обидного мало!.. А ведь, наверное, существует и какое-то иное сознание, с куда более широким диапазоном восприятия. В одном и том же пространстве, одной и той же Вселенной существует множество сознаний, не только одно наше, и все они по-разному воспринимают мир. Но каждое из них живет только в своем измерении, оно — автономно. А наука наша наивно считает, что пять человеческих органов чувств якобы исчерпывают все параметры Вселенной… Наука пытается создать образ мира по пяти крошечным точкам наших чувств, наших реакций… О какой же истине, скажи мне, дорогая, может идти речь в таком случае!..

Парень говорит с тем увлечением, которое обычно оставляет после себя, когда схлынет волна возбуждения, холодную сухость в горле и неприятное чувство пустоты, тоскливой исчерпанности… Девушка не сводит с него глаз. Ее томный, разнеженный взгляд бродит по лицу парня, задерживаясь всякий раз на его губах. Ясно, что она далеко не так усердно воспринимает научно-фантастические сигналы, как требует того пламенное самозабвение ее собеседника. Время от времени девушка приближает свое лицо к губам парня, посылая ему резкие и однозначные сигналы своей Вселенной, но все они, увы, исчезают втуне и бесследно, так как юноша работает пока на другой волне.

Водитель иногда косится в зеркальце, окидывает взглядом свою паству и снова смотрит на серую ленту дороги.

Больше ничего в автобусе не происходит…

Кроме тех пассажиров, о которых уже сказано, есть конечно же и другие… Краснощекий мужчина с брюшком, старуха в черном, чисто одетый, чисто выбритый, гладко, волосок к волоску причесанный молодой шутник, пышнотелая женщина с ярко накрашенными губами и прочие… Они тоже, каждый на свой лад, принимают участие в беседе, затрагивая экономические, политические, социальные и другие темы, но и они сами и разговоры их для нашего рассказа несущественны, и потому мы на них не остановимся.

В самом последнем ряду сидит, как было уже сказано, пьяный мужчина, вцепившийся в свой портфель… Иногда просыпаясь и мучительно борясь с одолевающей его тяжелой, похмельной дремой, он прилежно, но тщетно пытается сосредоточить расплывающийся фокус своего отрешенного взгляда на белых крупных коленях сидящей в переднем ряду, лицом к нему женщины…

Нужно, пожалуй, отметить еще и молодого вора, который с грустным и раздраженным видом стоит у задней двери. Под мышкой у него сложенные газеты, ширинка не застегнута, и он явно недоволен тем, что в автобусе так свободно.

Что же касается того Высокого Мужчины, который сидит молча, обособленно, уйдя с головой в чтение журнала, то его пока никто не замечает. (Очень скоро, можете быть уверены, он обратит на себя всеобщее внимание.) Он станет камнем, брошенным в это мирное сообщество, круги пойдут широко и вольно, и эмоции всех пассажиров, годами сортируемые, пронумерованные и разложенные в определенном, одним им ведомом порядке, так перепутаются и перетасуются, что их потом долго еще придется раскладывать заново, находя каждой из них присущее ей место…

Когда этот пассажир вошел в автобус — не заметил никто, кроме его соседки по скамейке. А поднялся он давно… Вошел, невообразимо высокий, худой и сутулый. У него длинное лицо и длинный же, с острым кончиком нос. Белокурые волосы сохранились лишь на затылке. Под старым, поношенным коричневым костюмом — белая рубашка и черный галстук, завязанный маленьким, немодным узлом. В руках — набитая папка для бумаг. Он поднялся в автобус и тихо сел на свободное место. Его соседка, цветущая пышнотелая женщина, взглянула на него мельком раз, другой, недовольно вздернула носик и лишь чуть-чуть, но явно вызывающе отодвинула свой круглый зад к окну… Высокий мужчина не заметил этого.

Когда автобус приблизился к месту, заранее намеченному всемогущей судьбой, пассажиры, сидящие с этой стороны у окна, издали заметили Мзекалу (правда, о том, что ее так зовут, они еще не знали). В том, что они ее сразу заметили, нет ничего удивительного… Иначе и быть не могло. Во-первых, на остановке, кроме нее, никого не было, а во-вторых, будь там народу даже битком, все равно обладательница подобной внешности и наряда никак не могла бы остаться незамеченной.

Лицо, покрытое толстым, неровным слоем белил, казалось маской… На белом фоне размалеванные алым губы горели, будто альпийский мак, взошедший в снегу. Веки и подглазья покрыты темно-голубой краской, ресницы густо вымазаны черной. Такие же черные, очень толстые и чуть косые линии тянулись от уголков глаз к вискам. Заплетенные во множество косичек волосы падали на шею.

Одета Мзекала в серое с закрытым воротом платье до пят, на подоле которого виднелась бахрома, которую сейчас можно встретить разве лишь на старинных скатертях. Поверх платья на ней — это летом-то! — было пальто… Оно, правда, было тонким, весенним, но в такую дикую жару и оно представлялось добровольной пыткой, раскаленной печью. Впрочем, для Мзекалы температурный баланс, видимо, не являлся проблемой. На ней было и пальто и перчатки, которые, судя по некоторым бесспорным признакам, некогда выглядели белыми… На груди висела неровно вырезанная жестяная медаль.

Мзекала стояла у обочины дороги, вольная, надменная и гордая. У ног — небольшой черный чемоданчик… Грациозно подняв правую руку, она голосовала.

Водитель остановил автобус и открыл заднюю дверь.

Мзекала подняла чемоданчик и, изящно изогнув стан, преисполненная чувством высокого достоинства, неспешным королевским шагом, чуть покачиваясь, как гибкая лоза на ветру, пошла к машине… Уже подойдя, она вдруг остановилась, даже сделала шаг назад. На секунду показалось, что она раздумала ехать, но потом Мзекала спокойно, безмятежно улыбнулась и — поднялась в автобус… Надо сказать, что когда она, поставив сначала чемодан на ступеньку, входила в машину, в ее горделивом и полном неприступного достоинства облике появилась маленькая, но ощутимая трещинка.

Водитель захлопнул двери, и автобус тронулся с места.

Мзекала поднялась по ступенькам, вошла в проход между сиденьями и, поставив чемоданчик у ног, выпрямившись, высоко подняв голову, неспешно и независимо оглядела пассажиров. Потом, обернувшись к пьяному, по-прежнему берегущему свой портфель, нежно взмахнула затвердевшими в краске ресницами и спросила:

— Мой дремлющий друг, не скажите ли вы мне, куда держит путь этот корабль?

Пьяный еще крепче прижал к груди портфель, мучительным усилием воли попытался, как Вий, разлепить тяжелые веки, но у него ничего не вышло… Он коротко качнул головой и сказал:

— Ааамм… блл… б…

Мзекала печально улыбнулась и повернулась к молодому вору, явно намереваясь задать ему тот же вопрос. Но вор, и без того раздосадованный отсутствием необходимых условий для работы, не пожелал беседовать с ней.

Он зло глянул на Мзекалу, буркнул что-то угрожающе и, резко дернув плечом, отвернулся… Мзекала вздрогнула, сжалась, на мгновение втянула голову в плечи. Но потом вновь выпрямилась, вновь стала вольной и гордой и, посмотрев с брезгливой презрительностью на вора, вдруг громко, на весь автобус, сказала:

— Зовут меня Мзекала… Солнце — мать мне, луна — отец, бесчисленные звезды — братья и сестры мои…

В ответ на это заявление оглянулся почти весь автобус. Весь, кроме пьяного с портфелем, двух спящих женщин и Высокого Мужчины, который сидел, по-прежнему уткнувшись в журнал…

Водитель посмотрел в зеркальце на Мзекалу, негромко рассмеялся и снова перевел взгляд на дорогу.

Пышнотелая женщина, осуждавшая любовный ветер Гулико, с довольной, широкой улыбкой посмотрела на Мзекалу и воскликнула:

— Чтоб ты пропала!

Тощая старуха в черном, сидевшая в противоположном ряду, высказала ту же мысль несколько иначе и более категорично:

— Сгинь, ну-ка!

А краснощекий мужчина с брюшком добавил таким голосом, будто ему неожиданно что-то сдавило горло:

— Вот это чучело!

На этом автобус исчерпал свое отношение к появлению Мзекалы.

Неприкаянная, она постояла некоторое время рядом с молодым вором… На последней скамье, где сидел пьяный с портфелем, были свободные места, но сесть туда она не пожелала. Взяла свой чемоданчик, чуть продвинулась вперед и громко сказала:

— Гости Прокруста!.. Видите же, что с другой стороны ветер подул… Уступите место необычной красоте.

Призыв пропал втуне — там и сям раздались смешки.

Юноша с умными глазами, говоривший о величии духа нации, с улыбкой и удивлением взглянул на Мзекалу. Потом обернулся к своему белоусому соседу:

— Прокрустом звали одного человека… Кто был длиннее нормы, тому он обрубал ноги; кто короче — тому вытягивал.

— Смотри-ка! — удивился белоусый. — Чем не Арсен?!.

— Почему Арсен? — не понял умноглазый, но, видимо, поленился искать корни такого сравнения. — Эта женщина, как видно, хорошо образована. Может быть, именно образование и свело ее с ума. Не под силу отягощенному вековой усталостью разуму…

Но в это время к умноглазому как раз приблизилась Мзекала и прервала его речь:

— Скажите, юноша, вы не ощущаете дуновения западного ветра?

Он взглянул на нее с открытой улыбкой, потом лизнул указательный палец, поднял его и, спустя секунду, истово сказал:

— Да, верно, дует…

— Тогда, будьте добры, встаньте и уступите место необычной красе.

Но поборник чести нации оказался не лыком шит… Он вновь облизал палец, снова поднял его и заявил:

— Я ошибся… Пока не дует.

— Когда он подует на тебя, будет поздно! — рассерженно сказала Мзекала и гордо повернулась к нему спиной.

Пассажиры рассмеялись… А умноглазый ухватил ее за пояс пальто, быстро дернул, и когда Мзекала испуганно обернулась, он уже невозмутимо и безмятежно смотрел в окно.

Пышнотелая женщина громко позвала:

— А ну, пойди-ка сюда, дай я посмотрю узор на твоем платье!

Ее собеседница, та, что вносила терминологическую ясность в характеристику легкомысленной Гулико, громко и старательно расхохоталась.

Юноша в дымчатых очках поморщился и недовольно сказал:

— Что им нужно от этой несчастной!..

Мзекала высокомерно посмотрела на двойной подбородок пышнотелой женщины. Потом вдруг широко улыбнулась, выпучила глаза, высунула язык и сказала:

— Эээ!..

Проснулись две спавшие доселе женщины, веселье разгоралось… Сейчас в нем не принимали участия лишь пьяный и Высокий Мужчина, занятый чтением.

Мзекала споткнулась о чью-то подставленную ногу, но удержалась, выпрямилась и приступила к новой жертве.

— Чувствуете, как дует западный ветер?..

Чисто одетый, чисто выбритый и аккуратнейшим образом причесанный шутник тут же ответил, будто наизусть прочел:

— Чувствую, как не почувствовать!

— Если так, то уступите место необычной красоте…

— Коли нравлюсь тебе, — был мгновенный ответ, — договорись с моей женой, может, она уступит тебе свое место… А я здесь ни при чем.

Автобус хохотал…

Краснощекий с брюшком воскликнул:

— Пойди за него, девушка, пойди, за ним тебе будет славное житье — он и западному ветру на тебя дунуть не даст!..

Юноша в дымчатых очках не выдержал:

— Ну что же это такое, в конце концов!.. Оставьте ее в покое, ей и своего горя предостаточно, неужели трудно понять!..

Этот призыв услышала, похоже, лишь Мзекала… Быстро глянула на парня, потом посмотрела повнимательнее, потом подошла поближе и долго, молча смотрела… Потом спросила:

— А вы, уважаемый, чего лезть изволите?..

Парень опешил… Придя в себя, проговорил тихо:

— Ради тебя же стараюсь, несчастная ты…

Мзекала посмотрела на него печально и жалостливо. Потом сказала сидевшей рядом с ним девушке:

— Одевайте его теплее, пожалуйста, и не держите на сквозняке. А то простудится…

Девушка вспыхнула, готовая рассердиться, но взглянула на своего парня и рассмеялась…

Позади парня в очках сидел Высокий Мужчина.

Мзекала подошла к нему и заглянула в его журнал. Чуть склонившись, смотрела долго, прищурив глаза, потом недоуменно выпятила нижнюю губу и приподняла плечи… Подобная поза могла выражать лишь одно — человек столкнулся с чем-то весьма странным и непонятным для него… Наконец она сказала:

— До вас еще не дошло дуновение западного ветра?..

Высокий Мужчина не расслышал.

Мзекала постучала по его плечу согнутым пальцем:

— Принц!

Высокий Мужчина поднял голову. Увидев Мзекалу, он вздрогнул, прикрыл на мгновение глаза, снова открыл их и, промедлив какую-то долю секунды, обратился к ней:

— Батоно![25]

— Ты сам — господин и великий князь! — Мзекала улыбнулась ему милостивой улыбкой избалованной аристократки. — Не уступите ли место необычной красе?..

Высокий Мужчина схватил журнал, лежащую на коленях папку и поспешно вскочил.

— Извините меня… — Его виноватое, растерянное лицо залил румянец. — Я не заметил вас, зачитался… Извините… Садитесь, ради бога.

Мзекала не сводила взора с Высокого Мужчины, и ее надменная улыбка постепенно уходила, исчезала, как исчезает роса на утреннем солнце. С лица будто схлынула, ушла жизнь, и, лишенное привычной улыбки, оно стало похоже на маску. Потом на нем стали явственно читаться изумление и волнение… Мзекала смотрела на Высокого Мужчину, который разом нарушил давно знакомые и привычные ей правила игры, смотрела и не знала, как поступить. Потом обвела осторожным, испытующим взором других пассажиров, надеясь хоть у них найти ответ на настигнувшую ее неожиданную загадку. Но вокруг стояло удивленное молчание. Автобус сам ждал и жаждал ответа…

Тогда Мзекала нерешительно и осторожно, как по жердочке через ручей, прошла между уступленным ей местом и спинкой переднего сиденья. Прошла не так, как обычно проходят, а лицом к месту, что ждало ее, и спиной — к спинке передней скамьи. Проходя, она исподтишка косилась на Высокого Мужчину. Но увидеть что-либо было вряд ли возможно — уступив место, он, видимо, тут же забыл об этом и сейчас, засунув папку под мышку, ухватившись за поручень, пытался раскрыть свой журнал… Справившись с этим, он вновь стал читать.

Мзекала осторожно присела, положила обе руки на сиденье и тщательно ощупала его. Так же основательно проверила и спинку, поглядывая при этом все время на Высокого Мужчину. Потом повернулась, осмотрела пространство за спинкой своего сиденья и снова села. Но как села!.. Вначале она лишь настороженно коснулась сиденья, замерев на мгновение. Потом — медленно-медленно — опустилась полностью. Поерзала, примериваясь и устраиваясь… Потом окончательно, кажется, уверовав, что все в порядке, осмелела, потерлась о спинку сиденья, расслабленно откинулась на него и вдруг, счастливая, затянула чистым, высоким голосом:

— Как мне быть, что поделать мне, с ним, с этим маленьким мужем моим, и содержать меня он не может, но и воли мне не дает.

В ответ снова послышался смех, но на этот раз он был какой-то неуверенный, будто смущенный, и вскоре смолк… Автобус затих и во все глаза смотрел на Мзекалу и Высокого Мужчину.

Его бывшая соседка покосилась недовольно, но, видимо, и она стала чувствовать что-то и потому смолчала, лишь отодвинулась к стенке, как можно дальше от Мзекалы.

А та, кончив петь, улыбнулась тихо своим мыслям и печально-мечтательно сказала со вздохом:

— Ээх, к концу августа красивые женщины рожать будут…

Краснощекий с брюшком попытался, как и прежде, пошутить:

— Как она мечтает об этом, смотри-ка!..

Но, кроме старухи в черном, никто на этот раз не рассмеялся…

В сообществе автобуса, в самом духе его единства, который еще совсем недавно витал и царил здесь, появилась брешь… У каждого из нас в душе сидит по одному маленькому Прокрусту. И мы никак не можем простить другому, если он сделает вдруг то, что мы сами не смогли.

(И дело даже не в том, смогли или не смогли… Неужто не могли бы мы уступить место, я, поборник величия нации, или я, мечтающий о контакте с Мировым Разумом, или я, профессиональный шутник, да и вообще все мы?.. Но мы умеем ладить друг с другом и знаем, как это делается… Мы настроили наши души на одну общую и всем нам нужную волну, и она нас несет, каждого в отдельности и всех вместе… Разве мы уж совсем бесчувственные, и нет в наших сердцах сочувствия и тепла?.. Но мы договорились, что смиримся с любой судьбой, а чтоб это было полегче — укроемся за грехами Гулико… Мы прекрасно понимаем, что когда этот дылда так поспешно вскочил и уступил место полоумной, он вовсе не хотел нас оскорбить, нет!.. Но получилось-то что, что вышло, позвольте вас спросить?.. И мы, хоть старательно молчим об этом, отлично понимаем двусмысленность нашего положения. Мы молчим, хотя знаем и чувствуем, что молчать нельзя, потому что вот-вот молчание наше заговорит само!)

Так — или примерно так — думал автобус… Молчание его росло и ширилось, оно делалось все громче, и это всех беспокоило.

Тишину снова нарушила Мзекала… Она подняла руку и постучала по локтю Высокого Мужчины, а когда он посмотрел на нее, сказала нежно:

— Благодарю вас.

— Не стоит благодарности, что вы! — ответил мужчина. — Это я прошу прощения, что не сразу заметил вас.

— Там, где я родилась и провела детство, такой поступок конечно же обычен, но здесь, на земле, нужна осторожность и осторожность. Мы должны быть очень внимательны, чтобы даже самый незначительный знак доброты не остался незамеченным… Скажите, вам нравится моя медаль?

Высокий Мужчина нагнулся, внимательно осмотрел медаль и улыбнулся… У него был большой рот, улыбка не шла ему, но он улыбнулся.

— Замечательная медаль… Простая и оригинальная.

Автобус замер… Все делали вид, что они ничего не видят и не слышат.

— Меня ею удостоили за пение. — Мзекала нежно провела рукой по медали. — Там, где я раньше жила, за такое пение, как мое, никого не награждают. Но здесь, на земле, все ценится почему-то очень дорого. Я иногда даже удивляюсь, почему мое пение так понравилось, что за него даже медаль дали, но дали вот!.. Право, это странно…

— Замечательная медаль, — еще раз сказал Высокий Мужчина.

— Самое важное, что она — единственная… Я обязательно должна рассказать о вашем благородстве матери и отцу. Обязательно!.. Говорят, что волк всегда побеждает ягненка, но я, например, не верю этому… А вы как считаете?

Высокий Мужчина отпустил поручень, достал платок и вытер свою лысую голову. Потом положил платок в карман и снова взялся за поручень.

— По правде говоря… Может быть, и победит.

Мзекала очень внимательно посмотрела на него.

— И двух ягнят победит?

— Двух труднее будет, наверное, но…

Мзекала добродушно и снисходительно улыбнулась.

— Глупости вы говорите, рыцарь… Едят мясо ягненка, а не его взгляд. Недавно я видела во сне дракона. У него были очень добрые глаза… Вы знаете мою мать и моего отца?

— Издалека и очень плохо.

— Когда-нибудь я познакомлю вас.

Высокий Мужчина смешался.

— Что вы!.. Я не достоин этого.

— Ни одна крупица благородства не должна быть утеряна втуне. — Мзекала подняла палец. Потом она облокотилась на спинку сиденья, сложила руки на коленях и закрыла глаза.

Высокий Мужчина убрал журнал в папку.

Мзекала открыла глаза. На лице ее тихо, как бабочка, сидела и цвела безмятежная улыбка.

— Солнце — мать моя… — затянула она было, но тут же оборвала пение и снова обратилась к Высокому Мужчине: — Когда я была маленькой, мама сплела мне люльку из лучей… Вы слышали о санитарах?

— Да.

— Это — белые черти. И очень быстро размножаются. Как лисы, рыскают повсюду… Но их тоже можно полюбить… Мама засыпала рано. Мою люльку из лучей всегда качал отец. Старшие братья и сестры светили мне и пели колыбельную. Вам доводилось когда-нибудь слышать пение звезд?

— В детстве. — У Высокого Мужчины странно дрогнул голос. — К сожалению, я плохо помню… Были черешневые и ореховые деревья, вверху — сверкающие звезды.

Автобус слушал, оцепенев, затаив дыхание.

— Удивительно они поют, звезды, — Мзекала снова прикрыла глаза. — И главное, что не слышно ни звука… Вы ведь знаете, как звук грубит и портит песню.

— Да, — сказал Высокий Мужчина, и голос его опять дрогнул.

— Я хорошо вас помню, — сказала Мзекала… Потом вдруг обеспокоилась, взволнованно посмотрела в проход между скамейками, заглянула под свою и, глянув на Высокого Мужчину, быстро спросила: — А куда вы дели журнал?

Мужчина показал на папку:

— Он здесь.

— Аа! — облегченно вздохнула Мзекала. — А что вы читали с таким увлечением?

— Да так, ничего особенного… Статья одного ветеринара. «Как уберечься от бруцеллеза».

— Ветеринары должны уберечься?

— Нет… Скот должны уберечь.

— Аа!.. Ну и как, уберегли?

— Пока нет, но не теряют надежды. — Высокий Мужчина рассмеялся. — Если верить автору статьи, то есть только два пути: или бруцеллез должен быть уничтожен, или скот.

Мзекала наморщила лоб, задумалась на мгновение. Потом просияла:

— Правильно!.. Замечательная мысль!.. Одно из двух должно перестать существовать, и тогда они никогда не смогут встретиться друг с другом…

Между прочим, я уже собрала нужные документы и, наверное, скоро выступлю с публичной лекцией и окончательно докажу, что грузины состоят из того же вещества, что и французы… — Тут она замолкла ненадолго, задумалась и снова тихонечко запела: — Люблю и мать, люблю отца, себя же больше всех люблю, но сын родителей чужих дороже мира мне всего.

Кончив петь, вновь обернулась к Высокому Мужчине и благодарно улыбнулась ему.

— Я знаю, почему вы спрятали журнал… Рыцарь не может позволить себе беседовать с дамой и читать в то же время статью о бруцеллезе… Ведь так?

— Да. Вы правы, конечно… Но что же тут рыцарского?

— И скромность украшает рыцаря… Каким алфавитом написана эта статья, современным или церковным?

— Современным.

— Хотите, мы с вами восстановим церковное письмо, а современное изгоним?

— Зачем?.. Люди уже привыкли к современному. А алфавит есть алфавит. Не все ли равно?

— Как это «все равно», Брут?.. Две разные линии — это, по-вашему, все равно? — Мзекала покачала головой, и лицо ее опечалилось. — Человек стоит на пути деградации… И у вас — смотрите! — так сильно вытянулся нос!

Высокий Мужчина улыбнулся.

— Нос у меня, действительно, не маленький.

— А разве это хорошо?.. И вообще зачем вам читать об этих бруцеллезах? Не лучше ли прочесть «Тристана и Изольду» или «Критику чистого разума»?

— Я, конечно, предпочел бы, но ведь должен кто-то прочесть и эту статью. Разве вам не жаль, если она так и останется никем не прочитанной?

Мзекала внимательно посмотрела на Высокого Мужчину и потом кивнула.

— Это верно, но почему же никто не пожалеет меня? — она опустила голову, прикрыла тяжелые от краски веки. Потом сказала Высокому Мужчине:

— Я очень хорошо помню вас. Два раза я видела вас во сне, но это было очень давно. До вашего рождения. Боги не считаются с возможностями людей. Ни Христос, ни Будда, ни Маго… — здесь она запнулась, лицо ее приняло таинственное выражение, она сделала Высокому Мужчине знак приблизиться, и когда он наклонился, шепотом сказала ему на ухо: — Магомет, по-моему, никогда и не был богом, он был самозванцем. — Она коснулась пальцем губ. — Тсс, тише об этом. — И громко продолжила: — Да, никто не считается с возможностями людей…

— Может быть, мы просто не в силах постичь…

— Рассудите сами, — прервала его Мзекала. — Ну к чему было придумывать моральные кодексы?.. Разве Сатана не бог?.. Дайте мне вашу папку, я подержу ее.

— Нет, нет, не беспокойтесь… Она не тяжелая.

— Не противоречьте даме. — Мзекала с улыбкой погрозила ему пальчиком, взяла папку и положила себе на колени. Потом вдруг весело рассмеялась: — Психиатров страшно огорчает то, что я дочь солнца и луны. Они ведут себя так, будто совсем, ни капельки не верят в это… А на самом деле — верят, как не верить, на это-то у них ума хватает. Но, — она оглянулась и понизила голос до шепота, — завидуют.

— Вы должны войти в их положение, — сказал Высокий Мужчина. — Такова их профессия, иначе они не могут.

— Это верно, вы совершенно правы, но они такие нервные, бедняги, на все обижаются…

— Что ж им делать…

— Да нет, я не сержусь на них, бог с ними!.. Да и как прикажете на них сердиться — они ведь настоящие дети!.. Вы умеете летать?

Высокий Мужчина вздрогнул, отвел глаза от Мзекалы и стал смотреть в окно… Долго смотрел. Потом медленно, тяжело покачал головой.

— Раньше умел… — И замолк.

Мзекала неотрывно смотрела на него… Смотрела и ждала.

После долгого молчания Высокий Мужчина тихо сказал:

— Потом я забыл, как летают… Теперь вот хожу по земле, просто хожу…

Мзекала прикусила губу, уставилась перед собой неподвижным, тяжелым взглядом.

— С какой страшной силой притягивает вас всех к себе земля!.. Знаете, если так и дальше будет продолжаться, вы можете превратиться в пресмыкающееся?..

— Знаю, — тихо ответил Высокий Мужчина.

После этих слов в автобусе надолго воцарилось молчание.

Высокий Мужчина смотрел в окно. Мзекала, нахмурившись, приложив друг к другу, тщательно вымеряла свои пяди… Остальных пассажиров в это время будто и вовсе не существовало.

Наконец, когда оказалось, что пяди равны, Мзекала сказала:

— Я не оставлю вас.

— Благодарю вас, — ответил Высокий Мужчина, не отводя взгляда от окна.

— Я всегда буду молиться за вас… Моя молитва не может быть не услышана.

Высокий Мужчина внимательно посмотрел на Мзекалу.

— Откуда в вас столько доброты?

Мзекала польщенно и с достоинством улыбнулась.

— Я ведь дочь солнца и луны, не забывайте!.. И неожиданно добавила: — На следующей остановке я выхожу.

— Как, уже?..

— Вы расстроены?

— Честно говоря, да… Но не обращайте внимания — это мой эгоизм.

— Это благородный эгоизм… — Мзекала помолчала. Потом вдруг резко повернулась, глаза ее влажно блеснули, губы дрогнули в робкой и какой-то беззащитной улыбке.

— Хотите, мы станем вечными друзьями?..

— Конечно, но разве это возможно?

— О да, возможно!.. Но только не давайте мне своего адреса, это бессмысленно, я все равно не смогу прийти к вам. В конце концов, я дама… Но если придете вы… — она глянула на Высокого Мужчину и улыбнулась: — Придете?

— С вашего разрешения…

— Разрешаю, — с королевским величием произнесла Мзекала и, подняв с пола чемоданчик, положила его на колени, поверх папки Высокого Мужчины… Раскрыла. В чемоданчике лежали два отточенных и два не отточенных карандаша, резинка и множество исчерканных красными чернилами листов бумаги. Мзекала лукаво посмотрела на Высокого Мужчину, кивнула на рукопись и быстро, заговорщицки шепнула:

— Когда-нибудь прочту вам…

Потом вытащила из-под рукописи чистый лист бумаги, написала на нем что-то, сложила вчетверо и протянула.

— Вот мой адрес… Теперь мы — друзья навек.

Мужчина взял листок и положил его во внутренний карман пиджака.

Мзекала закрыла чемоданчик, опустила его на пол, откинулась на спинку сиденья. Тихо сказала:

— Постарайтесь, если сможете, не забыть о нашей дружбе.

— Нет, что вы! — ответил Высокий Мужчина.

Тишина росла и длилась, но теперь она была совсем иной, не такой, как прежде…

— Как я счастлива! — тихо сказала Мзекала… — Вы можете представить себе счастливого человека на земле?

— Почему бы нет! — сказал мужчина. — Счастье ведь — субъективное ощущение и…

— Не говорите, пожалуйста, глупостей, мой друг навек, — прервала его Мзекала. — Что значит «субъективное»?.. Такого слова и не существует. Переройте, когда вернетесь домой, все словари, и вы не найдете его там. «Субъективное»!.. Счастье всегда имеет одну и простую формулу: надо любить. А на земле любовь — редкость. — Она ласково и немного снисходительно глянула на Высокого Мужчину и добавила: — Понятно, Ромео?..

— Понятно, — тихо сказал Высокий Мужчина.

Автобус подходил к остановке.

— Мне пора выходить, — сказала Мзекала, отдала Высокому Мужчине папку, встала и взяла чемоданчик.

— Если и впрямь навестите меня, буду рада… Правда, это трудно, но…

— Навещу, — пообещал Высокий Мужчина и, помолчав, добавил: — Не сердитесь больше на психиатров… Жаль их.

— Не буду, — улыбнулась Мзекала.

Автобус остановился.

Мзекала стояла, опустив глаза… Потом шепотом сказала:

— Не провожайте меня.

— Хорошо, — Высокий Мужчина отвернулся к окну.

Мзекала подняла голову… Улыбнулась чуть принужденно и мужественно.

— До свиданья.

Царственно протянула для прощания руку. Высокий Мужчина взял ее, подержал в своей руке… Потом склонился и беззвучно поцеловал перчатку, которая, судя по некоторым бесспорным признакам, некогда была белой.

Мзекала повернулась и пошла к выходу… Она шла, гордо выпрямившись, слегка заломив правую бровь и свысока оглядывая пассажиров.

Никто из них не глянул на нее… Все упорно смотрели прямо вперед, будто там, перед каждым и всеми вместе, маячила какая-то общая и недостижимая цель.

Приблизившись к выходу, Мзекала остановилась, поставила на пол чемоданчик, достала из кармана пальто скомканную бумажку, разгладила ее, как могла, и величаво подала водителю.

— Сдачи не надо, — произнесла она благосклонно и не спеша вышла.

Водитель рассмеялся, закрыл дверь, и автобус пошел дальше…

Высокий Мужчина снова сел на свое место, достал из папки журнал, раскрыл его и принялся за чтение. Пока ему не пришло время выходить, он и головы не поднял, но ни одной страницы так и не перевернул…

С той поры, как Мзекала покинула автобус, и до того, как сошел Высокий Мужчина, никто не прервал молчания.

Горячий воздух был насыщен и, казалось, потрескивал от страстей и борьбы тесно сплетенных, сражающихся меж собой насмерть чувств.

Грубый, зычный, медный голос насмешки изнемогал, желая вырваться на волю и порезвиться всласть, но, попав в тесные клещи изумления, никак не мог высвободиться…

Презрение и почтение вцепились друг в друга и топтались на месте, раскачиваясь, как борцы.

Зависть не могла отличить себя от великодушия и сострадания, возмущение было облито уважением, как взметнувшаяся штормовая волна маслом… Уродство и красота были заключены в одну общую раму.

И стояло молчание… Тяжелое, громкое молчание, которое все росло, росло…

Справа была скала. Слева — ущелье. Меж ними — серая дорога. По ней тарахтел старый, разболтанный автобус.

Больше ничего особенно и не произошло… Только из автобуса как-то незаметно исчез молодой вор, а пьяный мужчина, расположившийся на задней скамейке в безучастном одиночестве, бережно держал у груда пустые руки.

Перевод И. Штокмана.