Старый, но крепкий 10

Глава 23

Два десятка храмовников с громадным боевым опытом за спиной, в полном боевом облачении, обвешанные артефактами и обернутые в многослойные благословения, связанные напрямую с богом… ничего не значили.

Я видел то, чего предпочел бы не видеть, особенно с настолько близкого расстояния. Воины, еще секунду назад пребывавшие в абсолютном (даже фанатичном) спокойствии, теперь отступали, выставив перед собой дрожащее оружие. Их вера, подкрепленная силой бога, не выдержала встречи с чем-то иным. Именно оно, это самое «иное» и давило на закаленных практиков, превращая в запуганных кутят.

Я не стал ждать своей очереди на смерть. Едва прозвучало «время умирать», как я рванул к теням, к своей спасительной черноте… и сразу наткнулся на стену. Пространство вокруг меня загустело, стало вязким, как патока. Чужак даже не обернулся, но я кожей чувствовал, как та, другая воля пытается ухватить меня, пригвоздить к месту, не дать уйти.

Нет!

Я вложил в рывок всё, что оставалось в моем искалеченном ядре! Энергоканалы взвыли, протестующе зажгло болью, перед глазами поплыли круги, из носа хлынула кровь, заливая губы соленым…

Долгие секунды я рвался, сжигая Ци — вот-вот смогу телепортироваться, еще немного, еще пару мгновений… но сила отчаянного рывка схлынула, а я остался на месте. Более того — застыл, не в силах пошевелиться: чужая воля сдавила, сломала, выкрутила суставы, оставляя роль наблюдателя. Тягаться с нею было невозможно, я ощутил себя ребенком против великана.

А человек в черном плаще по-прежнему стоял в проеме двери, и от него исходило ощущение ужасной неправильности. Словно кто-то взял и мазнул по реальности грязной вонючей тряпкой, оставив след, на который не хочется смотреть. Глаза в глубине капюшона (несмотретьнесмотретьнесмотретьнесмотретьнесмотретьнесмотретьнесмотретьнесмотреть в глаза) равнодушно скользили по замершим фигурам.

Первый храмовник, тот самый, что стоял ближе всех к выходу, нашел в себе силы вскинуть руку. С дрожащих, как у алкаша с похмелья, пальцев сорвался сгусток ослепительно-белого пламени (чистая божественная энергия? Дар Гуань-ди?). Пламя не долетело — просто погасло в полете. А человек (человек ли?) даже не моргнул.

— Бесполезно? — раздался тихий, почти участливый голос.

И практик шагнул. Простой шаг, я не ощутил ни малейшего выплеска силы, но ближайший храмовник, тот, что целился в жуткую фигуру из арбалета, стёк вниз бесформенной грудой истлевшей плоти и металлической трухи.

Оцепенение лопнуло. Не от внезапно прорезавшейся смелости, не от осознания долга — просто животный ужас практиков, достигнув пика, переплавился в такое же животное слепое бешенство. Молчание сменилось боевыми криками, полными отчаяния и ярости обреченных. Никто не надеялся выйти отсюда живым, и люди сражались не за свою жизнь, а потому, что слишком страшно умирать, не сделав абсолютно ничего, чтобы спастись.

Воздух, и без того спертый от испарений алхимии, вскипел, насыщаясь высвобождаемой Ци. Потоки энергии били из каждого храмовника, как пар из прорванного котла: закручиваясь в вихри, сталкивались, усиливали друг друга. Свет десятка техник ударил разом, превратив сумрак цеха в ослепительный ад.

Первый, самый быстрый, — здоровенный детина с секирой, чье лицо было исполосовано старыми шрамами, не стал призывать божественный огонь: просто и безыскусно рванул вперед, занося секиру. Он вложил в один удар свою веру, ярость, годы тренировок и всю божественную благодать, что теплилась в его крови. Лезвие секиры вспыхнуло белым пламенем, таким ярким, что на него было больно смотреть, и рухнуло на голову человека в черном. Удар, способный расколоть скалу, пришелся в пустоту.

Человек даже не шевельнулся, чтобы уклониться. Он будто бы мигнул и оказался в метре от места, куда пришелся удар. Секира пронеслась сквозь пустоту, и здоровяк по инерции пролетел мимо: врезался плечом в стену, выбил фонтан каменной крошки.

В следующее мгновение воздух вокруг него сгустился. Боец захрипел, выронил оружие, вцепился руками в горло, царапая ногтями кожу. Его глаза, налитые кровью, встретились с равнодушным взглядом из-под капюшона. Тело храмовника дернулось, выгнулось дугой, и с тихим, влажным хлопком превратилось в облако мельчайшего серого праха. И атака воина, и его смерть заняли меньше секунды — в гостя уже летели новые техники.

Еще один храмовник метнул копье, сотканное из чистого света, — оно пролетело рядом с незнакомцем (тот сместился так быстро, что это походило на микротелепортацию) и взорвалось в дальнем конце цеха, разметав в щепы пустые стеллажи. Второй взмахнул клинком, от которого отделилась полупрозрачная волна энергии. Рассекаемый воздух застонал, техника долетела до фигуры в черном, и… разбилась на части, не потрепав даже плаща. Прозрачные осколки техники с чудовищным скрежетом врубились в каменный пол, оставляя глубокие, дымящиеся борозды.

— Это все, на что способны щенки Гуань-ди? — спросил чужак с легким удивлением, будто ему перечисляли умения на светском рауте, а не пытались убить.

Остальные храмовники, поняв, что даже прямое попадание техники не причинило чужаку вреда, сменили тактику. Воздух над головами загудел, разверзся микропорталом, откуда, послушные чьей-то воле, ударили настоящие молнии. Не техники — сама ярость небес. Ослепительно-белые разряды с оглушающим грохотом били одна за другой, обрушивались по всему ангару и уничтожали цех. Каменные плиты пола взрывались, плавились и превращались в стекловидную массу. В воздухе висел дым, воняло алхимией, сожженными ингредиентами с обрушенных полок и раскаленным камнем.

Когда стих гром и утихли молнии, на месте, где только что бушевала энергия, способная уничтожить небольшой отряд, по-прежнему стоял человек в черном. А я все так же не мог сделать ничего: тело было сковано чужой волей.

Но в ядре оставалась энергия. И я пытался направить ее по искореженным энергоканалам и сотворить «плащ теней». Простая техника, которая на какое-то время лишит меня физического тела, превратит в тень, которую ничем не удержать. Правда, выходило скверно: чужая воля влияла и на течение энергии. Ци едва двигалась по энергоканалам. Я ставил на храмовников, надеялся, что они продержатся достаточно, чтобы я применил технику. Ведь как только закончатся они, сразу же закончусь и я.

Пока с потолка били молнии, один из воинов, старый, с длинной седой бородой и выбритым теменем, бормотал гортанную молитву. Стоило старику закончить, и он начал иссыхать, а перед ним, сотканный из жизненной силы, возникла трехметровая сияющая фигура воина в античных доспехах. В руках призрак сжимал копье, острие которого горело алым.

— Повелитель, к тебе взываю, услышь меня! — закричал истощенный старик.

Призрак рванул вперед с немыслимой скоростью. Копье оставляло за собой пылающий след, и я неожиданно осознал, что след этот не исчезнет и за века — оружие призрака рвало саму ткань пространства.

На этот раз чужак начал двигаться. Он уклонился тем же образом, и мой глаз снова не поспел за ним, но и призрак ускорился. По истерзанному цеху пронеслись чудовищные в своей скорости фигуры. Закончилось это тем, что копье все-таки ударило в грудь незнакомца. Потом призрак пошел рябью, исказился, и с обреченным воем рассыпался мириадами серебристых искр.

— Слабо, — ровным голосом констатировал человек в черном, отряхнув плащ с едва заметной дырочкой на месте удара.

Ну, слабо или не слабо, а попасть под этот удар он не стремился.

Чужак осмотрел отряд (храмовников осталось меньше десятка) и снова сделал шаг. И четверо воинов, стоявших ближе всех к выходу, просто перестали быть. Не превратились в пепел, не рассыпались — исчезли, будто их стерли ластиком.

Оставшиеся пятеро в атаку не спешили. Один выронил меч и забормотал мольбы к богу. Кто-то, наоборот, сжал рукоять клинка с такой силой, что побелели костяшки. Один, самый молодой, парень с еще не пробившейся как следует бородкой, попытался бежать, только не к ведущим из цеха дверям, а к проходу в глубь здания, подальше от этого монстра.

Человек в черном повернул голову, провожая его взглядом.

Парень успел сделать три шага. На четвертом его ноги подкосились. Он упал на колени, выронил меч, схватился руками за голову и закричал. Кричал он долго, секунд пять, пока его голос не сорвался на хрип, а сам он не забился в конвульсиях на полу. Сквозь пальцы, сжимавшие виски, потекла темная, почти черная кровь. Он затих.

Оставшиеся четверо, казалось, окаменели. Тот, что с секирой, стоял, тяжело дыша, сжимая бесполезное теперь оружие. Другой шевелил губами, пытаясь прочесть заклинание, либо молитву, но тщетно. В этом месте людей не защищал их бог, а артефакты на груди, поясе, запястьях — все дорогие игрушки, купленные за бешеные деньги или зачарованные умелыми мастерами Храма, — превратились в простые безделушки.

А человек в черном шагал дальше и с каждым шагом кто-то погибал.

— Бежим! — заорал последний из двух оставшихся, не выдержав этого кошмара.

Храмовник рванул к выходу, но тут же споткнулся, упал и больше не поднялся. Из его спины сквозь доспех начало сочиться что-то черное и жидкое, а сам он начал плавиться, въедаясь в каменный пол, дико, нечеловечески вопя. Крик оборвался, когда тело превратилось в бесформенную, дымящуюся лужу.

Человек в черном бросил равнодушный взгляд на это месиво. Он не высказывал наслаждения, не злорадствовал, такое ощущение, что ему было просто всё равно. Как человеку, идущему по лужайке, всё равно, сколько муравьев он раздавил подошвой.

А я наконец сумел обернуться тенью, которую уже не держали оковы чужой техники. И в этом не последнюю роль сыграл недавно проведенный ритуал зельеварения. Пространство здесь истончилось до предела, и сильнейшие техники не добавили ему прочности: ткань реальности стала похожей на мыльную пленку. Именно это сорвало технику и позволило мне выбраться. Телепортация тоже получилась настолько просто, как не выходила никогда: я нырнул в Тень из-под котла, из центра зельеварного ритуала, где ткань мироздания была тоньше всего.

Зато сам переход был отвратительным. Я ощущал, как рвутся энергоканалы, которые едва начали приходить в норму, как ядро, и без того потрескавшееся, будто пронзают тысячи игл.

А потом меня выплюнуло наружу. Я рухнул коленями на мокрую от вечерней росы мостовую перед воротами Крепости. Попытался отдышаться, но воздуха не хватало. Заполошно колотилось сердце, во рту стояла кровь, а тело не слушалось. Рука в бинтах превратилась в сплошной пульсирующий комок боли.

Я сплюнул густую слюну с кровью на камни и, шатаясь, поднялся на ноги. Смотреть на свою энергетику было страшно — там царил хаос. Но с этим буду разбираться потом. Сейчас мне нужно дойти до Храма, до единственной силы в этом городе, способной противостоять той, что явилась в цех.

Я заковылял, спотыкаясь, хрипя, прижимая здоровой рукой больную. Стражники на воротах, разглядев моё лицо и оценив состояние, что-то спросили, но я не ответил, прошёл мимо, даже не взглянув в их сторону.

На улице, ведущей к Храму, было пусто. Только ветер гонял пыль, да мигал одинокий фонарь, готовый вот-вот погаснуть.

Я сделал десяток шагов и остановился. Навстречу, от Храма, медленно и размеренно шагал Гуань-ди: один, без свиты. Бог остановился в трёх шагах, оценил мою перекошенную фигуру.

— Там, в цеху, черный человек… — Слова вываливались из меня корявыми, слипшимися комками. Я даже не был уверен, что говорю на местном языке, а не мешаю его с русским. — И храмовники, два десятка, они все… Я не смог…

— Знаю, — оборвал меня Гуань-ди. — Пойдём.

Я поплёлся за ним, размышляя, почему, если он знает, мы идем туда вдвоем. И почему он сам не явился в цех минут десять назад, если знал?

Мы прошли через город до цеха, дверь которого по-прежнему была распахнута настежь. Я перешагнул порог вслед за богом.

Внутри пахло палёной плотью и тленом. Тела, тела, серый пепел, рыжая металлическая труха, тёмные пятна, въевшиеся в камень, да пара бесформенных, дымящихся луж у дальней стены. Стеллажи вдоль стен были разметаны в щепки, пол у входа превратился в спекшееся стекло, а в дальней части цеха зияла огромная оплавленная воронка от удара молнии.

Котёл был перевёрнут. Тяжёлая, чугунная махина валялась на боку. Остатки зелья, того самого, с таким трудом сваренного, бесценного эликсира, впитывались в камень, смешивались с пылью и пеплом. И судя по столбу дыма, идущему из хранилища в подвале, запасам тоже конец.

Графина, в который я вылил основную часть, не было. Ну, естественно.

Воздух вокруг Гуань-ди дрогнул. Мне показалось, даже камни под его ногами пошли мелкими трещинами.

— Где зелье? — спросил бог. В голосе его по-прежнему не было эмоций, но теперь от этого спокойствия веяло таким морозом, что я, даже весь пылающий от боли и перенапряжения, почувствовал, как по спине побежали мурашки. Но если бог рассчитывал, что я буду оправдываться, то нет. Сил на это уже не осталось.

Да и в чем я виноват?

— Украдено, — спокойно пожал я плечом. — И, наверное, выпито.

А когда Гуань-ди с неотвратимостью танковой башни повернулся ко мне, пояснил:

— Я сварил зелье, как и обещал. Ваши воины прибыли, чтобы забрать его — два десятка практиков в первоклассном снаряжении. Что я мог сделать человеку, который уничтожил лучших из ваших бойцов? Я мог лишь спасти зельевара и я зельевара спас.

Гуань-ди медленно обошёл пустой котёл. Остановился у тёмного пятна на полу.

— Значит, тебе придется варить еще одно, — уверенно сказал Гуань-ди и дошел до багрового росчерка, оставшегося на месте, где прошел наконечник копья призрака. Стоило богу протянуть руку, как пространство дрогнуло и медленно принялось затягиваться.

Сегодняшний день окончательно показал мне, за каких играет «черный», а за каких — Гуань-ди. Кто тут — добро, а кто — зло.

— Разумеется, я смогу сварить новое, — осторожно кивнул, но голову все равно прострелило болью. — Но для этого мне нужны ресурсы. Если в подвале пусто…

— Можешь не сомневаться, в подвале пусто. Перед уходом эта тварь позаботилась о том, чтобы лишить тебя ресурсов.

— Значит, мне нужны новые травы. А еще нужно уничтожить Древо, которое сбежало в Дикие земли и копит вокруг себя новых тварей. А еще, чтобы зелье вышло еще лучше, необходимо пустить на ингредиенты и остатки орды, достопочтенный бог.

— Гадаешь, на кого нарвался в моём цеху? — неожиданно спросил Гуань-ди.

— Вы знаете его?

— Я его создал.

Повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Даже ветер за стенами цеха, казалось, стих.

— Это был мой первый и величайший воин. Лучший из смертных, которых я обучал. Он прошёл со мной через войну с другими богами, которые видели в людях скот, «паству», как они вас называли. Когда война закончилась, Чи не смог жить в мире. Он ложился спать на циновке, но через минуту вскакивал — ему казалось, что он возлег на угли. Трель музыканта казалась ему звуком боевого горна. Он спал с кинжалом под подушкой и не мог ни на секунду перестать думать о том, сколькими способами можно убить собутыльника. Чи пытался завести семью, но мир не даровал ему возможности быть отцом, а женщины пугались того, что таили его глаза. Он находил самые добротные деревни, но как ни пытался выстроить дом, научиться жить в мире, люди бежали от места, где он поселился. Скот умирал, сохла трава. Проходили десятилетия, но рука, умеющая держать лишь меч, не могла править плугом. Я знаю, что Чи пытался, правда пытался, однако у него не выходило. Души убитых им людей окружали его, давили на плечи и целовали в лоб.

Гуань-ди замолчал. Я выждал минуту, другую, но бог все пялился в стену невидящим взглядом.

— И тогда?..

— И тогда он снова взял в руки меч. Знаешь, каков самый простой путь к власти и богатству?

— Видимо, не труд?

— Убить того, у кого полно и власти, и денег, и занять его место. Предавать, грабить, убивать и лгать. Приумножать то, что имеешь, не гнушаясь никакими средствами. Обменивать свои принципы, свою человечность на что-то куда менее ценное.

— Если он попытался занять ваше место, то почему он все еще жив?

— Убить того, кого считаешь близким другом, сложно. Да, мы бились, и когда я занёс меч, чтобы нанести последний удар, я увидел в глазах Чи не ненависть, а боль. Он жаждал этого удара, жаждал умереть. Меня не остановили бы ни ненависть, ни презрение, ни страх смерти, но увидев в его глазах нежелание жить, я дрогнул. А он ушёл, скрылся в одном из разломов, откуда текут к нам твари, и с тех пор мстит мне за то, что я тогда оказался милосерден.