Степкина правда

На новом месте

Вот уже три дня, как мы переехали из города в Знаменское предместье, а я все не решаюсь выйти к мальчишкам.

Ленка, например, сразу завела себе подружек и целые дни играет с ними в самодельные тряпичные куклы. Но ведь Ленка — девчонка, а девчонки не задираются, не разбивают друг другу носы и не придумывают обидные клички. Особенно новичкам. Да и мальчишки не трогают их. Зато уж между собой…

Я вижу в окно, как они то и дело ссорятся и дерутся. Дерутся из-за пустяков, за право первому играть в «чижика» или «бабки», дерутся просто так, полюбовно.

Ленка успела мне рассказать, что здешние мальчишки все лето воюют с «обозниками», то есть детьми рабочих Обозных мастерских, по ту сторону Ушаковки, и что верховодит ими атаман Иван Коровин, такой силач, что может сбить кулаком даже взрослого парня. И страшно злой.

Например, ему ничего не стоит поймать и разодрать надвое кошку. И всех новеньких, которые появляются в Знаменском, он записывает в свое войско и «крестит».

Словом, причин не показываться на улице у меня было много.

Там, на старой квартире, возле ангарского понтонного моста, я чувствовал себя куда лучше. Там и мальчишек было меньше, и знали друг дружку хорошо, и было кому за меня заступиться. А сейчас мой старший брат Юра работает в депо, за понтонкой, и я его вижу только по воскресеньям. А папа еще весной уехал с геологами на север в Якутию на все лето.

Вот и остается жалеть о старой квартире, товарищах да бродить по комнатам в поисках дела или смотреть в окна во двор и на улицу, по которой день и ночь движутся пароконные обозы. Это в Якутск и на Ленские золотые прииски везут грузы.

Первой заметила мое упорное отсиживание дома баба Октя[1]:

— Чего дома сидишь, Коленька? Сходил бы куда, воздухом подышал бы.

— Не хочется.

— Эка! А в этакой духоте чахнуть охота?

— А он не чахнет, он мальчишек боится! — выдала меня бабушке Ленка.

— А чего их бояться? С хорошими поиграй, а плохих сторонкой обойди…

Наивная баба Октя! Думает, если я не подойду к задирам-мальчишкам, так они не подойдут ко мне! Вот если бы Юра хоть раз погулял со мной и пацаны увидели, какой у меня взрослый и сильный брат, мне бы было проще знакомиться.

Там, например, все знали, что мой брат — комсомолец, что в девятнадцатом году он сражался с железнодорожниками Иркутска и Черемхово против колчаковских юнкеров и даже был ранен. А здесь кто знает?

А вечером бабушка пожаловалась на меня Юре:

— Не выгоню никак на улицу твоего братца. Хоть бы сводил его куда, в цирк, что ли.

— Зачем же его водить, бабушка? Разве он сам не может себе найти товарищей? Вон их во дворе сколько, — возразил Юра. И хитровато подмигнул мне: что, мол, брат, страшновато?

— Шалопаев много, а хороших-то, видать, нету, коли дома сидит, — сердилась бабушка. — Голь одна да сорванцы.

— Не голь, а дети рабочих, баба Октя. А мы кто? Я — рабочий, отец — хоть и инженер, а из рабочих. Сама же рассказывала, как вы с дедушкой на господ спину гнули. Так что же Коле чураться таких детей?

Баба Октя всегда сердилась, когда Юра напоминал ей о прошлом. И не любила вспоминать, как ее муж, а мой дедушка, всю жизнь работал грузчиком и умер в бедности, а сама баба Октя стирала на господ белье и, оставшись с тремя детьми, едва не умерла с голоду. И если бы не замечательный голос у моего отца, благодаря которому он с восьми лет пел в хору в Казанском соборе, — не видеть бы отцу ни гимназии, ни тем более университета.

Но об этом нам рассказывала только мама.

— Знаю, нечего мне глаза колоть этим, — отрезала Юре баба Октя. — Ты вон про Коленьку лучше вспомни. Боязно ему, потому и дома сидит. А ты…

Но мама прекратила спор и сказала, что завтра же отправит меня на улицу одного, но только чтобы я не связывался с мальчишками.

— Рисование и книги от тебя не уйдут, Коля, а лето пролетит — не заметишь. Посмотри на себя, какой ты худой, бледный…