Степкина правда

Поход на «мушку»

Ура! Мне наконец разрешили бегать босиком, как все мальчишки! Мама, отпуская меня в старье, без пояса и ботинок, так и сказала:

— Ну, бог с тобой, ходи неряхой. Наверное, так теперь нужно.

И, хотя резало с непривычки босые ноги, мы с Сашей носились по двору и пыльным улицам, как угорелые! Я помогал ему носить с Ангары воду, развешивать на веревках белье, а он бегал со мной в лавки за керосином и спичками или учил меня плавать на Ушаковке[8], чего я никак не мог усвоить. Научил меня плавать, как это ни смешно, Яшка Стриж.

Стоя по пояс в воде, я старательно наблюдал за Сашиными движениями и не заметил подплывшего сзади Яшку. И вдруг почувствовал, как кто-то схватил под водой меня за ноги, оторвал их ото дна и толкнул в спину. Я шлепнулся носом в воду, захлебнулся и бешено заработал руками, изо всех сил стараясь удержаться на поверхности и освободить ноги. А Стриж крепко держал меня за щиколотки и орал на всю Ушаковку:

— Мальцы, гляньте, Антилигент плывет! По-собачьему!

И я плыл. Правда, после такого плаванья я долго не мог прийти в себя, но потом сам попросил Сашу подержать меня за ноги, а там и поплыл один, без поддержки.

В тот же день Яшка передал всем нам приказ атамана: завтра в девять часов утра собраться на Ушаковском мосту, будет поход на «мушку». А кто не пойдет, того Коровин будет судить и накажет «по-страшному».

Сердце мое упало. Вот и начинается то, о чем говорил Синица: грабить у своих же знаменских пацанов для Коровина рыбу! Вот и попробуй не пойди!

На другое утро все наше войско собралось на Ушаковском мосту в ожидании атамана. «Обозники» со своего берега кричали нам всякие гадости и грозились, но ближе подойти к нам боялись. А мы висели на перилах, цеплялись за подводы обозов, швыряли сухой глиной в «обозников» и вообще дурачились, как умели. А я все ждал Синицу: неужели он не побоится Коровина? Но он так и не пришел.

Атаман явился в окружении своей свиты только в десять.

Миновав мельницу и мыловарку, которыми кончалось предместье, мы спустились в глубокий овраг и начали совещаться.

— Надо шпиёнов послать, — пробасил Коровин, оборвав споры. И при этом посмотрел на меня.

— Не шпионов, а разведчиков, — не выдержал я его тяжелого взгляда.

— Все одно, — буркнул атаман. — Вот ты и пойдешь, понял?

— И Седенький пущай с ним идет! Они дружки, пущай вместе топают! — пропищал Яшка.

Атаман поддержал Стрижа, и мы с Сашей отправились в разведку.

Я никогда еще не видел вблизи, как ловят рыбу рулеткой, и с интересом загляделся на это зрелище. Стоя по колена в холодной ангарской воде, маленькие рыболовы забрасывали далеко от берега леску с крючком и наплавом, а когда течение уносило их, наматывали лесу на колесико, подтягивали к себе. И снова бросали. Так повторялось множество раз, пока поплавок не нырял в воду и на вытянувшейся вдруг струною лесе не билась рыба. Я так загляделся, что даже забыл о своей постыдной роли, но Саша подтолкнул меня в спину и прошептал:

— А много их седня. Я двадцать семь сосчитал.

«Мушка» не обращала на нас никакого внимания, продолжая лихорадочно крутить рулетки. Взрослых рыбаков не было, они сидели на якорях в своих лодках, на самой середине реки.

— Разве это ловля: в час по одной рыбе! Охота была ловить, — попробовал я завести разговор с маленьким рыболовом, чтобы тот не мог догадаться, зачем мы пришли.

Но мальчишка только посмотрел на меня и отвернулся. За него ответил сосед:

— Будешь ловить, коли дома жрать нечего. Тебя-то, видать, сладко кормят.

Я понял, что сказал глупость, и отошел. И у такой нищеты Коровин собирается отнять рыбу! Но что поделаешь, если даже бедняк из бедняков Саша Седых и тот вынужден подчиняться Коровину и делать все, что взбредет в голову атаману. А вот Синица не подчинился и не пошел с нами.

Мы еще раз пересчитали всю «мушку», заглянули в садки и вернулись в овраг. Я доложил атаману результаты разведки.

— Ясно, — сказал он. — А теперь айда!

С трех сторон с гиком и свистом мы налетели на рыболовов. Пойманная врасплох «мушка» бросалась то в одну сторону, то в другую, всюду натыкалась на нас и, наконец, прижатая к реке, покорно ждала расправы. И атаман крошил ее своими ручищами, валя с ног, ломая удилища, швыряя, как котят, в воду, рыча от удовольствия и азарта…

…С обильными трофеями мы победоносно возвращались домой. За отличную разведку нам с Сашей дали по хариусу, а весь атаманский «трофей» несла на обломке удилища его свита. Однако у самых ворот Саша остановился и, тяжело вздохнув, протянул мне своего хариуса:

— На, возьми себе.

— А ты?

— А мне все одно дома не поверят.

Я и сам готов был провалиться от стыда сквозь землю вместе с рыбой, а тут Саша свою отдает.

— А мне, думаешь, поверят?

— Тебе, может, поверят. А я где взял? Не купил же…

Да, не радовала нас с Сашей атаманская награда. Зато Яшка Стриж всю дорогу хвастал своим трофеем и подбивал атамана на новый поход на «мушку». Будто ему тоже дома жрать нечего.

— А знаешь, — предложил я, — давай твоей маме отнесем! Скажем, я наловил!..

— Зря это.

— Ничего не зря! Зато сестренки твои, знаешь, как рады будут! Хариус! Лучшая в мире рыба!

Саша заколебался. Ведь такой вкусной рыбы в Сашиной семье не ели с тех пор, как украли лодку. А на рынке поди купи!..

— Ну не бросать же их, верно? — убеждал я. — Да за них любая торговка сто тысяч даст! А то и больше!

— Ладно, давай, — сдался Саша. — Только вместе пойдем, сам скажешь.

Вслед за Сашей я переступил порог его дома и — поперхнулся: в небольшой кухне стоял такой пар и так едко пахло щелочью, какой-то кислятиной, гарью, что трудно было дышать. Кое-как свыкнувшись с вонью и духотой, я поздоровался с Сашиной матерью и, протянув ей рыбу, сказал:

— Возьмите, это я сам поймал.

— Рыба? — удивилась та.

— Ага, хариусы. На уху. Берите, тетенька, а я еще наловлю… — врал я напропалую, видя удивление и нерешительность Сашиной мамы.

Стряхнув в корыто мыльную пену, она протянула ко мне жилистые, красные от кипятка руки и, словно не веря своим глазам, осторожно приняла рыбу. Выбежавшие из-за полога маленькие Сашины брат и сестренка обступили мать, а та повернулась ко мне, отерла о фартук руку, но подать ее все-таки не решилась.

— Спасибочко, Коля, за доброту твою. Мой-то вон целые дни баклуши на реке бьет, — кивнула она на Сашу, — а чтобы рыбу хоть половить…

— А ну, кто тут рыбак? — вышел на кухню хозяин дома. Худой, сморщенный, он больше походил на дедушку, чем на отца Саши. — Сам, говоришь, поймал? Молодец! На что поймал-то?

— На «мушку», — выпалил я, хотя так и не видел, что она из себя представляет.

— На какую? — И, видя мою растерянность, повторил: — На какую мушку, спрашиваю, поймал-то?

Я не знал, что ответить.

— На эту… как ее… самодельную…

— Это как понимать? Смеешься надо мной, парень? — улыбнулся Сашин отец.

Я понял, что попал впросак, и попробовал оправдаться:

— А мы с товарищем ловили. Он ловил, а я веслами греб…

— С лодки, стало быть? Это дело. Была и у меня лодочка, хариусов, линьков брали. Еще и на базар носили, бывало. А вот теперь нет у меня лодочки и купить ее или сделать — сил нету. Видал, руки дрожат как?.. Жила в спине лопнула, а на руки кинулось. А бывало, по десять пудиков по лесенке подымал…

Я облегченно вздохнул. Надо было теперь скорей уйти, чтобы опять не запутаться и не выдать себя и Сашу.

— До свидания… Мне домой надо… — заторопился я. И, не дав опомниться хозяевам, выскочил из душной кухни наружу.

…Ночью мне снился сон. Будто я плыву по реке, а за мной гонится страшная рыбища: величиной с кита, а во рту острые желтые зубы, как у Яшки. Рыбища догоняет меня, вот-вот схватит за ноги, а я не могу удрать: вода густая, липкая, и руки в ней вязнут, как в тесте. Я зову на помощь Юру, а он стоит на берегу и, улыбаясь, говорит: «За тебя заступись, Коля, тебе же потом хуже будет». И вдруг лицо брата меняется, светлые зеленые глаза его темнеют, уходят под узкий, нависший над переносьем лоб… Коровин! Он выбрасывает ко мне толстую красную руку, выхватывает меня из воды и, повернув к скучившимся на косе маленьким рыболовам, хрипло басит: «А ну, вдарь им!» Я, плача, поднимаю на перепуганных мальчиков палку и — просыпаюсь…

А утром на кухне меня вдруг спросила мама:

— Коля, за какую рыбу благодарила меня сегодня Сашина мама?

Мыло птичкой выпорхнуло из моих рук, а я беспомощно оглянулся на бабу Октю.

— Ты что, не понимаешь, о чем я говорю, Коля? Какую рыбу ты дарил ей?

— Хариусов.

— Я не о том спрашиваю: омулей или хариусов! Где ты взял эту рыбу?

Мысли перепутались в моей, как нарочно переставшей соображать, голове, и толкового ответа не находилось. Сказать, что купил? А где взял деньги? Самому подарили? А спросит: кто подарил? И почему не принес домой?.. Хоть бы не ушла сейчас баба Октя…

— Ты что, оглох? Я кого спрашиваю?!

— Меня.

— Дай ты ему мыло-то смыть, — начала было баба Октя, но мама сердито попросила ее оставить нас одних и, повернув меня лицом к себе, строго спросила:

— Я спрашиваю: где ты взял рыбу?

— Пацаны дали… мальчики… Я с ними ловил, а они дали… А Седыхи бедные, ты же знаешь… Ты сама им дарила и картошку, и все…

И замолчал: перед глазами стоял маленький рыболов, горько сказавший мне: «Будешь ловить, когда дома жрать нечего…»

— Ты что-то не договариваешь, — не унималась мама. — Я вижу, что ты скрываешь от меня что-то нехорошее. Ну хорошо, скоро вернется Юра, и я попрошу его все выяснить. Чему ты учишься? «Пацаны»… «Седыхи»… А с этой рыбой… Словом, ни босиком, ни на улицу я больше тебе не разрешаю. Будешь сидеть дома или, в крайнем случае, во дворе, пока я не узнаю все, чем ты занимаешься со своими товарищами. Ты понял меня?

— Понял.

— А сейчас умоешься — и за книгу!