Степкина правда

Первые знакомства

И вот я впервые один в незнакомом мне огромном дворе.

К моему счастью, ни одного пацана во дворе не было.

Только несколько босоногих, плохо одетых девочек сидели на бревне, увлеченно занятые игрой с тряпичными куклами. И среди них наша Лена.

Я походил возле крыльца, покачался на доске, но дольше торчать на глазах у девчонок посчитал стыдным и отважился пойти за ворота.

И здесь, на набережной Ангары, не было ни мальчишек, ни взрослых. Только по широкой, быстрой и зеленой, как бутылочное стекло, реке тянул баржу буксирный пароходишко, и качались на волнах редкие рыбацкие лодки. От ангарской воды тянуло освежающей приятной прохладой.

Я осмелел еще больше, прошелся над крутым обрывом вдоль берега, бросил в воду несколько голышей-блинчиков и направился к церковной ограде.

Интересно, что это за могилы декабристов, о которых сказала мама? И почему они в церковной ограде, если все революционеры, говорит Юра, были неверующими?..

Но не успел я дойти до конца высокой глухой стены, как навстречу мне из-за угла выбежала ватага мальчишек.

От неожиданности я даже похолодел. А босоногие, запыхавшиеся от бега, с вымазанными грязью руками и лицами пацаны встали передо мной и смотрели на меня, как на чудо.

— Мальцы, гляньте: новенький!

Щуплый, примерно одних лет со мной пацан с птичьим носом подошел ко мне и, широко расставив грязные тощие ноги, нагло оглядел меня всего: от выглаженного отложного воротника до желтых ботинок.

Я запомнил его именно таким, подбоченившимся и наглым, по какому-то недоброму предчувствию выделив его изо всех остальных мальчишек.

— Чиста-ай, — пискляво протянул он. И тут же пояснил пацанам, кивнув на меня вихрастой головой: — Учителки сын это. Отец у его анжинером в Якутске работает, а они тута.

Толпа молчала. А пацан снова стрельнул в меня плутоватыми смешливыми глазками и, слегка коснувшись грязными пальцами воротника, пропищал:

— Беленький, марать жалко. И ремень гладкий, новый, должно. Новый, а?

— Новый, — промямлил я.

— Я жа вижу. И штаны новые. Сразу видать, антиллигент. А как зовут?

— Коля.

— Хе! — неопределенно хмыкнул тот. — А меня Яшкой. Стрижов я. А Стрижом назовешь — во, понял? — поднес он к моему носу кулак.

— Понял, — еще тише ответил я.

— Понятливый, — усмехнулся Стриж. — А дружить хочешь? — неожиданно и уже совсем миролюбиво спросил он и, вытерев о штанину грязную руку, протянул мне.

— Хочу, — обрадованный таким поворотом, выдохнул я и с удовольствием пожал Яшкину руку.

Пацаны захихикали, зашептались, но Стриж сердито оборвал смех:

— Чего скалитесь? Гляди, мальцы: кто Кольку тронет, тому от меня худо будет, понятно? Я с ним дружить буду…

Яшка продолжал вычитывать и грозить пацанам, слушавшим его хмуро, но молча, а я все больше удивлялся этому заносчивому и в то же время тщедушному мальчугану: почему его так боятся мальчишки? Ведь ему не сладить даже с одним из них, а он цыкает на них да еще угрожает!

— Ну, чего встали? Валяйте мыться! — скомандовал Стриж, и вся ватага сорвалась с места, бросилась с обрыва к реке.

А Яшка обнял меня за талию и повел назад, к нашим воротам. И ни противиться ему, ни убрать его грязную руку с моей новой белой рубахи я уже не смог. Так, в обнимку, мы и дошли до ворот.

— А мы счас «обозников» били, — говорил Стриж. — Ух, и дали же мы им, гадам! А после сами утекли, понял?

— А зачем вы с ними деретесь?

— Мы-то? Хе! А у нас с имя завсегда война, понял? У нас и атаман есть. Он во всем Знаменском самый главный. А я — во дворе, понял? Если меня кто тронет или не слушает, Коровин тому, знаешь, прочешет как? Не бойсь, покажу только… — И Яшка, нагнув мне голову, процарапал ногтем от самого затылка до лба. — Ну как?

— Больно, — признался я.

— Это что, я понарошке, а после Коровина цельный день орать будешь, понял?

— Понял.

— Понятливый, — повторил Стриж. — Только ты не бойся, я с Коровиным в дружбе. Со мной будешь дружить — тебя ни одна вша не тронет. Я ведь тоже не нищенский, у меня отец лавкой торгует. Мос-ка-тельной[2] — во какой! А еще одну открывать хочет. Как наторгует деньгу, так и откроет. А у Коровина отец мясником у отцова дружка работает, понял? Меня атаман не шибко-то тронет… Давай метнем? — вдруг предложил он.

— Как?

— Ну обменяемся. На дружбу, а? Ты мне ремень свой, а я тебе свое что… Метнемся?

— Сейчас? — растерялся я.

— А то когда? Матери боишься? Эх, ты! Ну скажи, в речке утопил, понял?

— Понял…

— Вот это по-дружному! — обрадовался Стриж, и сам помог мне расстегнуть пряжку. А заполучив ремень, в один миг свернул его в кружок и сунул в карман своих коротких штанишек.

— Ну, гуляй, Колька! Хошь, к пацанам иди, они не укусят. А мне домой надо. Я тебе опосля подарю что…

И не успел я удержать Яшку, попросить его подарить мне свой поясок, хоть и старенький, как Стриж умчался в ворота и исчез за углом своего добротного дома.

Настроение упало. Да и было от чего: дома меня, конечно, спросят об отцовском подарке, придется врать, выслушивать мамины нотации и обещания обо всем написать отцу и, может быть, лишиться прогулок. И это теперь, когда я могу не бояться мальчишек!

Я постоял, подождал Яшку, но дольше торчать у ворот посчитал стыдным: без ремня рубаха моя повисла мешком, и взрослые удивленно оглядывались на меня, проходя мимо. И зачем я согласился «метнуть»!

По узкой крутой тропе я спустился с обрыва к реке и, усевшись на опрокинутой вверх килем разбитой лодке, стал издали наблюдать за мальчишками, которых Яшка отправил мыться. Они сидели на бревнах, бегали голышом по берегу друг за дружкой, ныряли в холодную, как лед, ангарскую воду, проплывали всего несколько шагов и, как ошпаренные, снова выскакивали на берег. И никто из них не взглянул на меня, будто я стал невидимкой. И вдруг расхватали свои отмытые от грязи и высушенные на солнце штаны и рубахи, оделись, вскарабкались наверх. На берегу остался только один мальчуган с такими светлыми волосами, словно голова его была выбелена известкой. А на темных от загара плечах она казалась даже забавной. Мальчуган сидел на бревне, опустив свою белую голову, и перебирал в руках какую-то тряпку. Вероятно, его тоже обидели, и мне захотелось подойти к нему, как-то утешить его, а заодно поделиться и своим горем.

Я снял рубаху, свернул ее и, словно бы прохаживаясь, невзначай приблизился к мальчугану.

Но он не поднял головы и, не взглянув на меня, продолжал бесцельно теребить порванную, без того сплошь залатанную рубаху. Такую мама давно бы бросила к порогу вытирать ноги или сожгла в печи. А вот мой ремень был совсем новенький…

— Это тебе «обозники» порвали?

— А то кто же.

Разговор не получался. Но и уходить домой не хотелось.

Я присел на бревно и повторил тот же вопрос, что и Яшке:

— А зачем вы с «обозниками» деретесь?

Вот когда я увидел его глаза! Большие и серые, как зимнее безрадостное небо, они смотрели на меня рассеянно и печально.

— А кто с имя драться хочет? Небось пойдешь, когда Коровин приказывает. Яшке — ему что: задрался, нас послал, а сам орет только: «Валяй, мальцы, бей их, гадов!»

— Но ведь Яшка не атаман.

— Ну и что? Коровинский холуй он, вот кто. Да тебе-то что, ты же в дружках с Яшкой…

И в серых глазах белобрысого зажегся недобрый огонек. Вероятно, он хотел сказать больше и резче, но побоялся, что я все передам Стрижу; и умолк, склонил голову над рубахой.

Мне понравился этот белоголовый мальчуган с печальными серыми глазами. Но как подружиться с ним?

— Тебе рубашку жалко? А хочешь, я помогу тебе?

— Как?

— Очень просто. Попрошу сестру принести иголку и нитки. Хочешь?

— Давай, — оживился тот.

— Тогда покарауль это. — Я положил рядом с ним свою рубаху и кинулся наверх, во двор, к Ленке.

Через десять минут мы снова сидели на бревне: белобрысый старательно зашивал дыру, а я смотрел на его работу и ждал, когда теперь он заговорит со мной. Зашив дыры, он аккуратно намотал остаток нитки на иглу и, возвратив ее мне, показал штопку:

— Сойдет?

— Конечно. Даже незаметно, — похвалил я.

Среди множества заплат новый черный шов на выцветшей синей рубахе был действительно не очень заметен.

— Ну и ладно. А меня Сашкой звать.

— А меня Колькой, — подражая Сашиной грубоватости, сказал я. — А как твоя фамилия?

— Седых. А твоя?

Я назвал свою. Нет, Саша Седых мне безусловно нравился больше Яшки, коровинского холуя, хитрого и наверняка злого мальчишки. Даже остроносое, как лисья мордочка, лицо Яшки с нахальными, бегающими по сторонам глазками говорило за это. А Саша совсем не такой. И, наверное, очень бедный.

— Все одно мать увидит, заругается, — тяжело вздохнул мой новый знакомый. — А ты как? — показал он на мою рубаху.

— Что, как?

— Ну без ремня. Ты же его Стрижу отдал.

Мне стало стыдно. Значит, мальчишки видели, как я обнимался с Яшкой и как я подарил ему свой ремень.

— Мы метнулись, — понуро сказал я и отвел глаза от прямого Сашиного взгляда.

— Ну и зря. Думаешь, он тебе что свое даст? Дожидайся. Гад он, гад и есть. Погоди, он еще атаману про тебя набрешет. От того не откупишься…

Я, наверное, покраснел до ушей и хотел тоже сказать что-нибудь обидное Саше, но тот спокойно предложил мне:

— А ты ее в штаны засунь, рубаху-то. Нонче и без ремней ходят. И этот ваш музыкант этак же ходит. Еще и без штанов, так в срамоте одной шастает. Навроде бабьих штанов. На островах его видели…

— Трусы это. В них купаются.

— Все одно страмно, — повторил Саша. И, помолчав, тоскливо добавил: — Эх, жрать как хочется!

— Что же ты не идешь домой? Ты ведь зашил?

— Да нет, так я, — отмахнулся тот. — Да и дома тоже жрать нечего. Вот когда у отца лодка была, мы тогда рыбу ловили. А как лодку увели…

— Как увели?

— Ну, украли… Так и совсем хуже стало. А верно, что у тебя брат с белыми воевал? — неожиданно спросил Саша.

— Не с белыми, а против белых. И ранен был. Вот сюда, — показал я на плечо.

— Здорово! — удивленный, выдохнул Саша. И вдруг придвинулся ко мне, оглянулся, тихо заговорил: — И у Кольки Буряка брата тоже ранили. А у Сережки Щуки отца — того вовсе убили. А живут как — хуже нашего! А эти гады, которые в буржуях были, нонче опять колбасу жрут, пузы — во какие! Вот и у Яшки Стрижа отец лавку заимел, а еще вторую в городе открыть хочет — это как, а? А еще Сеньку Беляка взять: у того отец — верная контра! Еще в царской армии офицером был, у Колчака тоже, а теперь булгахтером на хлебзаводе — во как! Блины кажный день из крупчатки жрут! Это почему, а?

Я не знал, что ответить Саше.

— Не знаешь? — сокрушенно переспросил он. — Вот и другие, которые воевали, не знают. — И, помолчав, уже совсем дружелюбно сказал: — А насчет Коровина ты не бойся, он таких, как ты, мало бьет. Он ваших родителей страсть боится. Его за Яшку отец, знаешь, как порол? Ужасть! А вот крестить — это он всех новеньких крестит. И Стрижа тоже, и Беляка, у которого отец контра… А меня Седеньким окрестил; смешно, правда? Это Яшка все: «Эх, ты бедненький, седенький…» А Коровин и окрестил. Он, Коровин-то, сам не горазд придумывать, у него вот где сила…

Саша не договорил. Над обрывом показалась тоненькая фигурка сестры. Увидав меня, Ленка замахала обеими руками и радостно сообщила мне:

— Коля, к тебе пришли! С понтонки! Иди скорей! И убежала, взмахнув косичками.