Темный Лорд Устал. Книга VII

Глава 12

Даниил

Большой конференц-зал мэрии гудел приглушёнными голосами, и Даниил чувствовал каждый из них особым восприятием, которое просыпалось в нём среди большого количества людей.

Густой, липкий страх наполнял зал. Он висел над рядами стульев как невидимый туман. Журналисты местных изданий: «Воронцовский вестник», «Голос региона», пара други интернет-порталов — сидели в первых рядах, нервно перешёптываясь. За ними устроились стримеры с телефонами и ноутбуками, главы уличных комитетов, представители заводских профсоюзов. Все ждали объяснений, потому что телевизор последние сутки показывал только одно: их город объявлен зоной биологической угрозы, а человек, который построил купол над их головами — террорист.

Даниил стоял за кулисами, у служебного входа, и его собственный страх был ничуть не меньше. В Котовске он выступал в подвале перед пятнадцатью рабочими, потом в столовой перед шестьюдесятью. Там не было камер, не было прямого эфира на весь регион.

А здесь будут.

«Ты опять воняешь паникой», — голос Мурзифеля прозвучал в голове с ленивым неодобрением. Кот сидел у его ног, обвив хвостом лапы. — «Напомни мне, кто поднял целый город против Чернова? Кто заставил людей встать и объявить забастовку? Какой-то другой Даниил?»

— Там не было камер, — прошептал он.

«Камеры — это просто стекло и провода, а люди в зале живые. Работай с ними, а камеры пусть смотрят».

В углу, за грудой аппаратуры, возились Искры — Пашка, Лёша и Маша, его ребята из Котовска. Они приехали вместе с ним, когда Воронов забрал их всех из отравленного города, и с тех пор работали как единый механизм. Сейчас они копались в сплетении кабелей, врезаясь в региональную сеть.

— Даня, почти готово, — Пашка поднял голову, блеснув очками. — Ещё минута, и перехватим сигнал областного канала. Вместо новостей Громова пойдёт наша картинка.

— Х-хорошо.

Дверь за спиной открылась, и в помещение вошёл Степан Васильевич. Даниил едва узнал его — ещё вчера мэр был грязным, растрёпанным, в порванном пиджаке. Сейчас на нём сидел безупречный тёмно-синий костюм, свежая рубашка, начищенные ботинки. На груди висела массивная золотая цепь с гербом города.

Символ законной власти.

— Ну что, сынок, — Степан подошёл и окинул его взглядом, — готов?

— Не знаю, — честно ответил Даниил. — В Котовске я говорил с людьми напрямую. Смотрел им в глаза, чувствовал их, а тут камеры, эфир на весь регион… Я не знаю, смогу ли.

Степан положил тяжёлую ладонь ему на плечо.

— Даня, забудь про камеры. Пойми наконец, что в зале сидят живые люди. Они такие же напуганные, как все в этом городе и их семьи тоже здесь, под куполом. Их дети тоже дышат чистым воздухом, который дал им Воронов. Говори с ними, а камеры пусть просто смотрят.

«О, смотри-ка», — хмыкнул Мурзифель. — «Человеческий мэр говорит умные вещи. Правда было бы лучше, если бы меня не копировал, но ладно… для смертного сойдет».

Даниил невольно улыбнулся.

— Видишь, — Степан заметил улыбку. — Уже лучше, ты справишься. За нами правда.

— И кот, — добавил Даниил.

«Наконец-то правильная расстановка приоритетов».

Пашка поднял руку:

— Даня, Степан Васильевич! Готово. Сигнал наш. Можем начинать, когда скажете.

Степан посмотрел на Даниила, тот глубоко вдохнул и кивнул.

— Тогда пошли, — мэр направился к двери в зал. — Я скажу вступительное слово, введу тебя как представителя гражданского совета. А дальше — твой выход.

Даниил двинулся следом. Мурзифель спрыгнул с места и потрусил рядом.

«Не забудь — ты поднял Котовск. Люди встали, потому что ты показал им правду. Здесь то же самое, только масштаб больше».

— А если не получится?

«Тогда я выйду на сцену и спасу положение своим обаянием. Но давай сначала попробуем твой вариант».

Даниил толкнул дверь и вошёл в зал.

Степан Васильевич вышел к трибуне, и гул в зале стих. Журналисты подались вперёд, камеры развернулись, красные огоньки записи загорелись один за другим.

— Земляки, — голос мэра зазвучал уверенно перед камерами. — Это я, Степан Васильевич — ваш мэр. Я никуда не сбежал, как врут областные новости. Я здесь, в своём городе, рядом с вами.

Он положил ладонь на массивную печать города, лежащую перед ним на трибуне.

— Вы прекрасно знаете, что нам объявили блокаду, и назвали биологической угрозой. А человека, который построил купол над нашими головами, объявили террористом. Но я — законно избранный мэр, заявляю: всё это — ложь. А теперь послушайте человека, который знает правду. Представителя гражданского совета — Даниила.

Степан отошёл от трибуны и кивнул ему.

Даниил сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле. Десятки глаз смотрели на него — журналисты с блокнотами, операторы за камерами, стримеры с телефонами.

Он встал за трибуну, и руки сами собой вцепились в края.

Мурзифель запрыгнул на стол рядом с микрофоном и невозмутимо уселся, обвив хвостом лапы. Кто-то в зале хмыкнул, кто-то нервно хихикнул.

— Это… это мой кот, — выдавил Даниил. Голос прозвучал сдавленно и неуверенно. — Он со мной.

«Блестящее начало», — съязвил Мурзифель в его голове. — «Давай, соберись. Ты не на экзамене».

Даниил облизнул пересохшие губы и посмотрел в зал. Журналистка в первом ряду — женщина лет сорока в красной кофте — смотрела на него с плохо скрываемым скепсисом. Рядом с ней сидел пожилой мужчина с усталым лицом, похожий на заводского работягу. За ними — молодой парень со стримерской камерой, девушка с диктофоном, ещё лица, ещё глаза.

Все ждали.

И все боялись. Он чувствовал это так же отчётливо, как чувствовал в Котовске. Страх висел в воздухе густым туманом. Эти люди не знали, чему верить. Телевизор говорил одно, мэр другое, а они сидели посередине и не понимали, кто врёт.

Даниил открыл рот, чтобы начать заготовленную речь, и вдруг понял — он не помнит ни слова.

Паника плеснула в груди ледяной волной.

«Дыши», — голос Мурзифеля стал серьёзным. — «Вспомни Котовск. Вспомни „Яму“. Ты ведь не читал по бумажке, а просто говорил то, что чувствовал. Делай то же самое».

Даниил закрыл глаза на секунду. Глубокий вдох. Выдох.

Он открыл глаза и посмотрел на журналистку в красной кофте. Она сидела с таким видом, будто учуяла тухлую рыбу.

— Вам страшно, — сказал он, и собственный голос показался ему чужим. — Я это чувствую.

— Нам не страшно, нам смешно! — выкрикнул кто-то с задних рядов. Парень с селфи-палкой, видимо, стример. — Воронов — террорист, это официально объявил губернатор! Зачем нам слушать его шестёрку?

— Да! — поддержала женщина в очках, представитель какого-то муниципального канала. — Есть видео доказательства! Склады с химикатами! Взрыв в офисе — это попытка скрыть улики! Что вы на это скажете?

Зал зашумел. Вопросы посыпались градом, злые, колючие.

— Правда, что под куполом распыляют психотропы?

— Где сам Воронов? Сбежал за границу с деньгами вкладчиков?

— Вы понимаете, что являетесь соучастником⁈

Даниил почувствовал, как к горлу подступает паника. Их эмоции, смесь презрения, страха и жажды сенсации, давили на него бетонной плитой.

Но именно в этом давлении он нашёл опору. Он почувствовал их настоящий страх. Не за город. За себя.

— Вы сидите здесь и не знаете, чему верить, — громче сказал Даниил, перекрывая гул. — Телевизор говорит, что блокада для вашей защиты. Что Воронов хотел отравить город.

— Губернатор Громов предоставил документы! — не унималась женщина в очках. — Экспертизы!

— Документы? — Даниил подался вперёд, и женщина осеклась. — Те самые, которые подписали люди, ни разу не бывшие в лабораториях «Эдема»? Вы сами-то в это верите?

Он сделал паузу, глядя прямо на стримера, который ехидно ухмылялся в камеру телефона.

— Вы почти поверили. Потому что так проще — поверить и не думать. Проще решить, что во всём виноват один «злодей», чем признать, что вас заперли в клетке.

— Не заговаривайте нам зубы! — рявкнул лысый репортер в первом ряду. — Воронов взорвал центр города! Там погибли люди!

— ВОТ ИМЕННО! — голос Даниила сорвался на крик, и зал вздрогнул.

Ярость наконец прорвала плотину. Он больше не оправдывался, а обвинял.

— Там погибли ЕГО люди! ЕГО сотрудники! Охрана, секретари, инженеры! Вы хоть на секунду включили логику⁈ Зачем ему взрывать СВОЙ офис вместе со своей командой⁈ Чтобы скрыть улики⁈ Вы серьёзно⁈

Он ткнул пальцем в лысого репортера.

— Это бред, и вы это знаете! Никто не сжигает свой дом вместе с семьей, чтобы спрятать мусор!

Лысый открыл рот, чтобы возразить, но промолчал. Аргумент был простым и убийственным.

— Но губернатор сказал… — неуверенно начала журналистка в красном.

— Губернатор сказал! — передразнил Даниил. — А что ваша память вам говорит? Что говорит ваш опыт? Разве это тот самый Воронов, про которого вам врут?

Он вышел из-за трибуны, подходя к краю сцены.

— Вспомните! Кто построил купол? Кто сделал так, что ваши дети перестали кашлять от заводской гари? Кто открыл «Эдем Агро» и дал работу тысячам людей, когда заводы закрывались?

— Это был пиар! — выкрикнул стример, но уже без прежнего задора. — Чтобы втереться в доверие!

— Пиар?

Даниил обвел взглядом зал, активируя дар. Осторожно, чтобы лишь показать нужные всем вещи.

— А Котовск — это тоже был пиар?

Тишина. Мертвая тишина повисла в зале при упоминании этого названия.

— Вы все помните, что там было! Завод «Деус» едва не уничтожил целый регион! Люди умирали прямо на улицах! И где был Громов? Где был Госсовет? Где была хваленая ИМПЕРИЯ⁈

Пожилой оператор в углу опустил камеру. Он был там.

— Их не было, — тихо сказал Даниил. — А Воронов пришёл. Он пришёл со своими Стражами, полез в самое пекло, остановил катастрофу и СПАС ЛЮДЕЙ! И теперь вы называете этого человека террористом⁈

Кто-то в зале кашлянул. Журналистка в красном опустила глаза, теребя ручку.

— Но… если это не он… — голос женщины в очках дрогнул. — То кто? Кто взорвал офис?

— Тот, кто боится, — ответил Даниил. — Тот, кто хочет забрать всё, что построил Воронов. Это был ТЕРАКТ! Теракт ПРОТИВ нас! Против города!

Даниил чувствовал, как меняется настроение. Скепсис трещал по швам. Под коркой цинизма проступала растерянность. Они хотели верить. Господи, как же они хотели, чтобы хоть кто-то сказал им правду.

— Посмотрите на себя! — он развел руками. — Вы живёте здесь! Ваши семьи здесь! Громов закрыл город не от «вируса» и не от «террористов»!

Он поймал взгляд стримера. Тот больше не ухмылялся, он смотрел на Даниила во все глаза, забыв про чат.

— Он закрыл город, чтобы вы не узнали правду! Чтобы вы сидели по домам, пока нас душат! Пока ваших детей начнут выдёргивать из школ! Пока ваших мужей будут хватать на улицах!

— И что вы предлагаете? — выкрикнул кто-то из середины зала, голос его дрожал от страха и злости одновременно. — Идти с вилами на танки? У них армия! Спецназ!

— У них наемники, — отрезал Даниил. Его голос хлестнул как кнут. — А у нас — город. Мы не бараны на бойне. Мы — люди! И если мы сейчас промолчим, если поверим в эту ложь — завтра за нами придут уже по-настоящему.

Он шагнул к самому краю сцены, глядя в глаза каждому.

— Мы должны сплотиться! Не ради Воронова, но ради себя! Воронов возьмет на себя удар, он закроет нас щитом, как в Котовске. Но ему нужен тыл! Надежный тыл, который не ударит в спину! И этот тыл — это вы все! Все те, кто способен отличить правду от телевизионной жвачки!

Тишина повисла в зале. Было слышно лишь жужжание камер. Журналисты сидели, переглядываясь. В их глазах боролись страх потерять работу (или свободу) и отчаянное желание не быть трусами.

Первым поднялся стример. Тот самый парень, который еще пять минут назад ехидно строчил гадости в чат. Он медленно встал, озираясь, словно сам не верил, что это делает. — Я… — его голос сорвался, он кашлянул. — Я не буду удалять эфир. Пусть банят.

Следом заскрипел стул в первом ряду. Встала журналистка в красной кофте. Она дрожащими руками закрыла блокнот, сунула его в сумку и подняла голову. В её взгляде больше не было страха. Была злость. Злость на тех, кто держал их за дураков.

— Мой канал это не пропустит в эфир, — громко сказала она, глядя прямо на Даниила. — Но я выложу исходники в сеть. Пусть Громов подавится.

Это стало последней каплей. Один за другим, с грохотом отодвигая стулья, люди начали подниматься. Операторы, корреспонденты, блогеры. Шестьдесят человек, которые только что были разрозненной толпой циников, превращались в единую силу. Они не аплодировали. Здесь не театр. Они вставали молча, сурово, кивая Даниилу как соратники перед боем.

Мурзифель, до этого спокойно лежавший на столе и игнорировавший вспышки камер, вдруг поднял свою массивную голову. Кот посмотрел прямо в объектив центральной камеры телеканала, зевнул, показав внушительные клыки, и издал низкое, уверенное, раскатистое мурлыканье.

Звук прошел через микрофоны, усиленный динамиками, и прозвучал как рык льва, подтверждающего слова своего прайда.

Город смотрел.

В маленькой квартире на улице Ленина старуха Зинаида Петровна застыла с чашкой чая в руках, забыв донести её до рта. Телевизор, который она включила по привычке, показывал не привычную заставку областных новостей — вместо дикторши в строгом костюме на экране был худой парень с горящими глазами и чёрным котом на столе рядом. Парень кричал что-то про купол, про Воронова, про ложь, и Зинаида Петровна вдруг почувствовала, как в груди поднимается что-то давно забытое. Она помнила, как еще недавно задыхалась каждую весну от астмы, как внук не вылезал из простуд, а потом появился купол и всё прекратилось.

«Террорист, значит», — прошептала она, и губы скривились. — «Ну-ну…».

В пивной «Три медведя» на окраине Воронцовска телевизор над барной стойкой обычно бубнил себе в фоновом режиме, и никто не обращал внимания. Сейчас двенадцать мужиков стояли перед экраном, забыв про кружки с пивом в руках.

— … Он пришёл со своими Стражами, он остановил катастрофу, он СПАС ЛЮДЕЙ! — орал с экрана худой парень. — И теперь этот же человек — террорист⁈

Бармен Серёга медленно опустил полотенце, которым протирал стакан. Его брат работал на «Эдем Агро» — пришёл туда когда предприятие только открылось. До этого пять лет перебивался случайными заработками, спивался потихоньку. А теперь — бригадир, нормальная зарплата, жену из деревни перевёз.

— Мужики, — хрипло сказал кто-то из толпы, — а ведь пацан дело говорит.

Никто не возразил.

На центральной площади, у большого уличного экрана, который обычно крутил рекламу, собралась толпа. Сначала человек десять, потом тридцать, потом счёт пошёл на сотни. Люди останавливались по дороге с работы, из магазинов, просто с прогулки и не могли оторваться.

Молодая мать с коляской стояла в первых рядах, прижимая к себе новорожденную дочку. Девочка родилась уже под куполом — здоровая, розовощёкая, ни одной простуды за всю короткую жизнь. Мать помнила, как сама росла в этом городе — вечный смог, кашель, серое небо, а теперь её дочь видит голубое небо и дышит чистым воздухом.

И человека, который это сделал, называют террористом?

— … Громов закрыл город не чтобы вас защитить! — гремел голос с экрана. — Он закрыл его, чтобы вы не узнали правду!

Кто-то в толпе выругался сквозь зубы, а кто-то всхлипнул. Пожилой мужчина в рабочей спецовке стиснул кулаки.

В конференц-зале мэрии журналистка в красной кофте стояла, забыв про блокнот в руках. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. Рядом с ней плакал пожилой мужчина — тот самый, с усталым лицом, похожий на заводского работягу. Он и был заводским работягой пока завод не закрыли. А потом тоже устроился в «Эдем-Агро».

Даниил стоял перед ними, и его глаза горели тем особенным огнём, который зажигается только у людей, говорящих правду. Мурзифель сидел на столе, чёрный и невозмутимый, и его янтарные глаза смотрели прямо в объектив камеры.

Оператор, тридцать лет в профессии, видавший всякое — от митингов до войн — смотрел в видоискатель и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Он снимал историю и он это знал.

— … Мы — Эдем! — голос Даниила разносился по залу. — И пока мы вместе — нас не сломать!

Зал встал. Весь, разом, как один человек.

Аплодисменты загрохотали.

Кто-то кричал, а кто-то даже плакал.

На блокпосту «Север» Страж в полной броне смотрел на экран планшета, который ему сунул напарник. Трансляция шла с помехами, но слова были слышны чётко.

— Его Стражи стоят на блокпостах, чтобы сюда не прорвалась та мразь, которая хочет нас раздавить…

Боец под шлемом усмехнулся. Вчера ночью они размотали колонну, а сегодня какой-то пацан с котом рассказывает про них всему региону.

Мир менялся прямо сейчас, в прямом эфире.

В дежурке Корпуса Усмирения на окраине блокадной зоны капитан Демьянов смотрел ту же трансляцию и хмурился. Его ребятам приказали готовиться к зачистке — войти в город через три дня, когда паника достигнет пика, и «навести порядок».

Но на экране был не паникующий город, а город, который сжимал кулаки.

Демьянов потёр подбородок. За двадцать лет службы он научился чуять, когда операция пойдёт не по плану.

И сейчас — он чуял.

А в квартирах, домах, барах, на улицах и площадях — по всему Воронцовску — люди смотрели на экраны и чувствовали одно и то же.

Это был не страх и даже не растерянность, а…

…Злость.

Ту самую злость, которая поднимает людей на ноги и которая заставляет выходить на улицы и говорить: «Хватит»!

Голос Эдема звучал, и город слушал.