Темный Лорд Устал. Книга VII

Глава 16

Степан Васильевич

Степан вышел на крыльцо мэрии и вдохнул полной грудью. Воздух пах цветами и свежескошенной травой. Середина осени, за пределами купола лил дождь, а здесь ласковое лето. Пятнадцать градусов, лёгкий ветерок, солнце светит сквозь едва заметное мерцание защитного поля.

Он до сих пор не привык к этому чуду. Наверное, никогда не привыкнет.

Купол появился недавно. Степан помнил, как Воронов вызвал его в Резиденцию и показал чертежи — он тогда ничего не понял, но кивал с умным видом. А через месяц над городом засияла невидимая плёнка, и всё изменилось.

Город утонул в цветах, жители подхватили увлечение Хозяина и принялись разбивать клумбы везде, где только можно. Летом Воронцовск стал похож на картинку из туристического буклета — зелёный, цветущий и живой.

А теперь этот город объявили зоной биологической угрозы.

Идиоты, — Степан сплюнул и зашагал к рыночной площади. — Слепые, тупые идиоты.

Рынок гудел.

Не так громко, как до блокады, но и не мёртвой тишиной, которой боялся Степан. Люди толкались у прилавков, торговались, ругались, смеялись. Обычная жизнь, которая не собиралась останавливаться из-за какого-то там губернатора.

Степан прошёлся вдоль рядов, здороваясь со знакомыми. Здесь его знали все — не как чиновника, а как своего. Васильич, который каждое утро обходит рынок, спрашивает про цены, ругается с перекупщиками, помогает бабкам донести сумки.

Прилавки ломились от еды. «Эдем Агро» работал на полную мощность, и урожай этого года выдался на славу. Помидоры размером с кулак, огурцы как на подбор, горы зелени, тыквы, кабачки. Цены копеечные — Воронов запретил задирать, и торговцы не спорили.

С голоду не помрём, — Степан взял с прилавка помидор, понюхал. Пахло летом и детством. — Хрен тебе, Громов, а не голодный бунт.

Но были и пустые места.

Там, где раньше торговали привозным, зияли дыры. Теперь сигареты, кофе, бензин отпускали строго по карточкам. Люди ворчали, косились на пустые прилавки, но молчали. Все всё понимали.

— Василич!

Степан обернулся. Бабка Зинаида, восемьдесят два года, три войны пережила, характер как наждак — ковыляла к нему с пустой авоськой.

— Здорово, мать. Как здоровье?

— Какое здоровье, Василич, — она махнула рукой. — Сахар-то будет? Ягод после ентой пленки уродилось тьма. Внучке варенье варить, а сахару нет нигде.

Степан вздохнул.

— Сахара нет, мать. И не будет, пока блокада. Но ты вон, глянь тыквы какие уродились. Сладкие, как мёд. Свари внучке тыквенную кашу, полезнее будет.

Зинаида скривилась, но кивнула.

— Ладно, Василич. Ты только скажи, выстоим?

Он посмотрел ей в глаза. Старуха, пережившая войну и разруху. Спрашивала не из страха, а из уважения.

— Выстоим, мать. Громов нас голодом не возьмёт. У нас своя еда, своя погода, свой Хозяин. Пусть хоть год сидят под стенами, хрен дождутся.

Зинаида усмехнулась, показав железные зубы.

— Ну, добре. Ты, Василич, всегда дело говорил. Пойду тыкву брать.

Она заковыляла к прилавкам, а Степан пошёл дальше.

Выстоим, — повторил он про себя, глядя на мерцающий купол над головой. — Куда мы денемся.

Кабинет встретил его привычным бардаком — стопки бумаг на столе, карта города на стене, засохший фикус в углу, который Степан забывал поливать уже третий год.

Он плюхнулся в кресло и включил монитор. Защищённый канал, шифрование — Алина настроила ещё в первый день блокады. Громов мог сколько угодно глушить сигнал, толку ноль.

На экране появилось знакомое лицо. Иван Морозов, мэр Котовска, выглядел как обычно — встрёпанный, с мешками под глазами, галстук съехал набок. Но в глазах вместо привычной тревоги плескалось что-то другое.

Удивление? Восторг?

— Степа! — Морозов подался к камере. — Ты не поверишь, что у нас тут творится!

— Здорово, Вань. Что стряслось?

— Да не стряслось — расцвело! В прямом смысле!

Морозов замахал руками, пытаясь объяснить.

— Помнишь, Воронов тогда с заводом возился? Ну, когда эти, как их… лей-линии чуть не схлопнулись?

Степан помнил. Ещё бы не помнить, тогда полгорода эвакуировали, а Хозяин с горсткой людей полез в самое пекло. Там еще это растение весь завод увило, а потом Хозяин его переделал во что-то другое.

— Ну?

— Так вот, земля с тех пор как с ума сошла! — Морозов схватил что-то за кадром и сунул в камеру. Картофелина размером с детскую голову. — Видал? Две недели от посадки до урожая! Две недели, Степа!

Степан присвистнул.

— Это что, мутация какая-то?

— Да хрен его знает! Сорняки, конечно, тоже прут, что косить не успеваем. Но и овощи, и зерновые… Агрономы наши с ума сходят, говорят такого не бывает.

Морозов отложил картошку и посерьёзнел.

— В общем, мы вам эшелон жратвы отправим. Тут этого добра завались. Не переживай, Степа, с голоду не помрёте.

— Да у нас самих с едой порядок, — Степан махнул рукой. — Купол греет, «Эдем Агро» пашет. Громов нас голодом не возьмёт.

— Тогда что? — Морозов нахмурился, уловив что-то в его голосе. — Ты какой-то смурной.

Степан помолчал, собираясь с мыслями. Потом выдохнул.

— Громов пошёл с козырей, Вань. Мне час назад доложили — они рубят магистральную ЛЭП.

На экране Морозов побледнел.

— Рубят? В смысле — совсем?

— В смысле — топорами считай рубят. Через час, может раньше, мы сядем на ноль.

— А дизеля? Резервные генераторы?

— Топлива на три дня, — Степан потёр лицо ладонями. — Может, на четыре, если экономить. А потом…

Он замолчал, глядя в окно. Там, за стеклом, жил его город. Светофоры, фонари, окна домов. Холодильники в магазинах, насосы на водонапорной, аппараты в больнице.

Всё это требовало электричества.

— Если встанут насосы — город утонет в дерьме, — сказал он глухо. — Если встанут холодильники «Эдем Агро» — весь урожай сгниёт за неделю. Если отключится больница…

Он не договорил. Не нужно было.

Морозов на экране молчал. Нервно теребил галстук, кусал губы. Потом спросил тихо:

— Что будем делать, Степа?

Степан посмотрел ему в глаза.

— Алина что-то готовила. Говорила, что Хозяин дал чертежи, какой-то реактор. Я не вникал, там магия с техникой намешана. Но если она не успела…

Он не закончил.

В этот момент свет мигнул и погас. Темнота навалилась мгновенно.

Степан сидел в кресле, глядя на мёртвый экран. Где-то в коридоре охнула секретарша, загремел опрокинутый стул.

— Степан Васильич! — её голос дрожал. — Что случилось⁈

Он не ответил. Медленно поднялся и подошёл к окну.

Город молчал.

Светофоры на перекрёстке потухли. Рекламные вывески магазинов — тёмные прямоугольники. Окна жилых домов — чёрные провалы вместо привычного тёплого света. Даже уличные фонари, которые должны были зажечься к вечеру, стояли мёртвыми столбами.

А самое страшное — тишина.

Степан прожил в городе всю жизнь. Он привык к его голосу. Город всегда звучал, даже ночью, даже в праздники. Это был звук жизни, звук цивилизации.

Теперь его не было.

Только ветер шелестел в кронах деревьев. Где-то вдалеке залаяла собака. И над всем этим безразлично мерцал купол, который продолжал светиться как ни в чём не бывало.

Магия, — вспомнил Степан. — Купол питается от Хозяина, ему плевать на провода.

Но купол не качает воду и не охлаждает продукты. Не даёт свет в дома и кислород в реанимацию.

— Господи… — прошептал он, и собственный голос показался чужим в этой тишине.

Три дня топлива, может, четыре. А потом — насосные станции встанут, и канализация пойдёт обратно. Холодильные камеры «Эдем Агро» отключатся, и тонны продуктов сгниют. В больнице откажут аппараты, и люди начнут умирать — сначала те, кто на ИВЛ, потом остальные.

Громов не врал. Он сказал — неделя. И вот она, эта неделя. Началась прямо сейчас.

Мат, — Степан упёрся лбом в холодное стекло. — Это мат, если Алина не успела.

Он стоял так несколько секунд. Потом выпрямился, одёрнул пиджак и рявкнул в темноту кабинета:

— Машину к подъезду! Едем на ТЭЦ!

Если город умирал, он хотя бы увидит это своими глазами.

Машина летела по вечерним улицам, и Степан смотрел в окно на свой умирающий город.

Люди выходили из домов, задирали головы, переговаривались встревоженными голосами. Пока ещё спокойно, пока ещё не паника, но Степан знал, как быстро это меняется. День, два и начнётся.

ТЭЦ встретила его мёртвой громадой труб и корпусов. Ни одного огонька, ни одного звука. На проходной дежурил Страж.

Степан выскочил из машины и побежал к главному корпусу, на ходу доставая фонарик. Он пробежал по коридору, толкнул тяжёлую дверь и вывалился в главный зал.

И замер.

Старые угольные котлы стояли тёмными громадами вдоль стен. А в центре зала…

Степан видел много всякого за свою жизнь. Заводы, фабрики, электростанции, но такого… он не видел никогда.

Установка занимала половину зала. Грубый металл, толстенные кабели в руку толщиной, змеящиеся по полу. Трубы, вентили, какие-то рычаги, а в центре всего этого — стеклянная колба размером с грузовик, опутанная медными обручами и серебряными линиями, складывающимися в узоры, от которых рябило в глазах.

Нечто средние между магией и техникой, чему у Степана не нашлось названия.

— Алина! — заорал он, размахивая фонариком. — Мы сухие! Насосные встали!

— Я знаю, Степан Васильевич.

Голос донёсся сверху. Степан задрал голову и увидел её на металлической галерее, над пультом управления. Алина стояла в свете нескольких аварийных ламп и сверялась с планшетом. Спокойная, собранная, будто вокруг не конец света, а плановая проверка.

— Уголь нам больше не нужен, — она даже не подняла глаз. — Хозяин дал чертежи реактора и мы успели.

— Успели? — Степан огляделся. — А эта штука работает⁈

— Сейчас узнаем.

Сбоку загрохотало. Степан обернулся и увидел двух Стражей, которые катили тележку. Здоровенные парни из команды Антона, в полной броне, с винтовками за спиной.

А на тележке…

Степан шагнул ближе и почувствовал, как волосы на руках встают дыбом.

Кристаллы. Десятки кристаллов, каждый — размером с кулак, а некоторые и с голову. Они светились изнутри нестабильным светом — то багровым, то фиолетовым, то ядовито-зелёным. От них шёл жар, как от открытой печи, и тот самый странный запах серы и чего-то сладковатого.

Кристаллы из разломов — это была концентрированная энергия хаоса. Кто бы мог подумать что Господин Воронов сможет использовать добычу из разломов таким способом…

— Это что, топливо? — спросил он хрипло.

— Это топливо, — Алина спустилась по лестнице и подошла к тележке. Её лицо в свете кристаллов казалось маской с горящими глазами. — Каждый кристалл содержит энергии больше, чем вагон угля. Хозяин разработал способ извлекать её безопасно.

Она повернулась к Стражам.

— Загружайте.

Стражи работали молча и быстро.

Один за другим кристаллы падали в приёмный лоток — лязг металла, вспышка света, шипение. Степан стоял в стороне, не решаясь подойти ближе. От тележки несло жаром, и кожа на лице начинала гореть, как от летнего солнца.

Последний кристалл, здоровенный, размером с дыню, упал в лоток с глухим стуком. Заслонка закрылась.

— Отойдите, — бросила Алина и поднялась обратно на галерею.

Степан отступил к стене, не сводя глаз с колбы. Стражи отошли тоже и даже эти громилы, которые ничего не боялись, держались подальше.

Алина склонилась над пультом. Её пальцы забегали по клавишам, и Степан увидел, как на панели загораются символы и руны. Светящиеся линии складывались в узоры, от которых начинала болеть голова.

Магия, — подумал он. — Чистая магия. Господи, во что мы ввязались.

Но отступать было некуда.

— Инициация последовательности, — голос Алины звучал ровно, почти механически. — Контур стабилен. Начинаю запуск.

Она нажала последнюю клавишу.

Первые секунды ничего не происходило. Потом Степан услышал низкий, на грани слышимости звук, похожий на далёкий колокольный звон или на пение, а может на гул земли перед землетрясением.

Колба начала светиться.

Степан прищурился, но не мог отвести взгляд. Внутри стекла что-то двигалось. Кристаллы, которые только что были твёрдыми камнями, плавились, растекались, превращались в светящуюся жидкость.

А потом вспыхнул вихрь.

Бешеный, неистовый бело-фиолетовый смерч закрутился внутри колбы Он бился о стенки, рвался наружу, и стекло гудело от напряжения. Степан попятился, уверенный, что сейчас всё взорвётся к чёртовой матери.

— Держит, — Алина смотрела на показания приборов. — Колба держит. Давление в норме.

Кабели на полу дёрнулись.

Степан отскочил, когда толстенный провод у его ног вдруг задрожал, будто по нему пустили ток. А может, и пустили, ведь провода змеились по всему залу, уходили к трансформаторам ТЭЦ.

Гул нарастал. Вихрь в колбе вращался всё быстрее, и его свет менялся — из бело-фиолетового становился чисто белым, ослепительным, как маленькое солнце.

— Синхронизация с городской сетью, — Алина щёлкала переключателями. — Пятьдесят процентов… семьдесят… девяносто…

Стрелки приборов на пульте ползли вправо, в красную зону. Одна, вторая, третья.

— Алина! — крикнул Степан. — Оно сейчас рванёт!

— Не рванёт!

Она повернула последний рычаг.

— Есть контакт!

Взрыв света.

Степан зажмурился, закрыл лицо руками, но свет пробивался сквозь веки, сквозь пальцы, казалось, сквозь саму кожу. А потом он услышал звук, который не слышал уже час.

Щелчок выключателя и гудение ламп.

Он открыл глаза. Лампы под потолком горели.

Алина стояла на галерее, глядя на приборы. На её лице, впервые за всё время, появилась улыбка.

— Реактор стабилен. Городская сеть запитана.

Степан привалился к стене и нервно рассмеялся, с подступающими слезами, но искренне.

Они успели.

Вечер опустился на город, и Степан стоял у окна своего кабинета с чашкой чая в руках.

Чайник работал. Такая мелочь, такая глупость, но он поймал себя на том, что улыбается, глядя на дымящуюся кружку. Утром он не знал, будет ли завтра электричество. Сейчас — пил чай и смотрел на свой город.

За окном темнело.

Не здесь, за пределами их маленького мира, Воронцовск сиял, как и крестные посёлки и деревни тоже, ведь ТЭЦ питала всю округу. Но там, за границей блокады, где кончались их провода и начиналась Империя — темнота. Громов обесточил внешние районы.

Думал, мы тоже погаснем, — Степан усмехнулся. — Просчитался, сволочь.

А Воронцовск сиял.

Окна домов горели тёплым светом. Светофоры мигали, рекламы переливались, витрины магазинов сияли. Обычная жизнь и обычный вечер.

Степан, будучи у себя, отхлебнул чая и посмотрел на горизонт.

Где-то там за блокадой, сидел Громов. Наверняка уже получил доклад, что Воронцовск не погас. Наверняка рвёт и мечет, орёт на подчинённых, требует объяснений. Как? Почему? Откуда у них электричество?

Хрен тебе, а не объяснения, — Степан усмехнулся. — Подавись своей блокадой.

Он вспомнил утренний разговор с Морозовым. Котовск тоже сиял. Алина сказала, что второй реактор запустили час назад. Два острова света посреди тёмного моря. Два города, которые Империя объявила мёртвыми.

И два города, которые отказались умирать.

У нас есть своя еда, — думал Степан, глядя на огни за окном. — Купол даёт погоду. А теперь есть и свой свет.

Он поставил чашку на подоконник и упёрся ладонями в стекло.

Тридцать лет он жил в этом городе. Видел его нищим, грязным, умирающим. Он видел, как молодёжь уезжает, как закрываются заводы, как гаснут огни в окнах — по одному, по два, пока не останутся только старики и те, кому некуда бежать.

А теперь…

Теперь его город светился в темноте как маяк. Как вызов и обещание.

Мы больше не часть Империи, — понял вдруг Степан, и странно, но… эта мысль не испугала его. Наоборот — согрела изнутри лучше любого чая. — Мы отдельная планета. Планета Воронова.

Он тихо и счастливо засмеялся.

Впервые за долгие дни он чувствовал не страх, а гордость.

Гордость от того, что был мэром этого невозможного, сияющего, упрямого города, который плевал на губернаторов, на Госсовет и на всю Империю разом.