На исходе Судного дня Яша Котик поднялся на сцену с ощущением, что делает это в последний раз. Он дал себе клятву, что, если и на этот раз публика не засмеется, он больше не будет выступать в театре. Но публика смеялась, как всегда. Днем он уже нашел те деньги и чеки, которые засунул в ящик комода. Бог, похоже, еще не собирался ликвидировать Яшу Котика. Он только предупредил его… Анна находилась в театре. Она все ему простила: и то, что он напился, и то, что оскорбил немецкую жену Соломона Марголина. Яша Котик и Анна договорились сразу же с утра подъехать в Сити-холл и получить документы для регистрации брака. Анна только решила держать это втайне от отца как можно дольше, потому что такая новость может вызвать у него новый сердечный приступ. Яша Котик выгнал Юстину Кон. Вместо того чтобы идти к себе «домой», на квартиру, которую Грейн снял для нее на Пятой авеню у Бродских, Анна пошла после концерта вместе с Яшей Котиком на свою бывшую квартиру на Лексингтон-авеню. Анна позаботилась о том, чтобы после «парти» квартиру прибрали. Не осталось ничего, кроме стола, на котором стояли полупустые бутылки с водкой и ликером, а также груды нераскрытых пакетиков — подарков от гостей. Две негритянки убирали квартиру целый день, но тут и там еще оставались кучки пепла. Кто-то прожег дыру в обивке дивана. У Яши Котика появились за одни-единственные сутки синие мешки под глазами, морщины вокруг рта углубились. Но Анна уже заранее запланировала для него отпуск и отдых. Станислав Лурье мертв. Грейн тоже все равно что умер. У папы есть жена, которая должна со дня на день родить. Яша Котик теперь ее единственное достояние.
Анна решила для себя не вступать с Яшей Котиком в сексуальные отношения, пока они не поженятся, но ей было лень ехать домой посреди ночи. Да и какая, в конце концов, разница? Он когда-то был ее мужем. Она разделась и легла в собственную постель, в которой она спала, когда была мадам Лурье. На второй кровати, рядом, лежал Яша Котик. Он был слишком усталым и слишком измотанным, чтобы прийти к ней. Они выключили ночники и остались каждый на своей кровати, как престарелые супруги. Яша Котик что-то пробормотал и сразу же заснул. Он сопел иначе, чем все другие люди. Яша всхрапнул особенно громко, а потом надолго затих. Потом снова громко всхрапнул и снова затих… Анне показалось, что он бодрствует и прислушивается к себе и к ней. Она накрылась одеялом. Ее охватило какое-то незнакомое равнодушие. Она больше ничего не боялась. Раскаяние? Пусть Грейн раскаивается. Даже возможность того, что у папы может снова случиться сердечный приступ и он может умереть, теперь казалась ей не такой страшной. Он ведь уже не молодой человек. Он свое уже прожил. И что она, Анна, может с этим поделать? Она не контролирует даже происходящее с ней самой. Есть, наверное, такие силы, которые играют с человеком и дурачат его…
Анна заснула, и ей приснился Станислав Лурье. Он пришел из какого-то узкого переулка в меховой шапке и огромных калошах. Лицо его было желтым, а у ушей свисало какое-то подобие соломенных пейсов. «Что это? — удивлялась Анна. — Он что, стал на том свете религиозным?» Он приблизился к ней и сказал: «Поздравляю!..» И при этом рассмеялся, показав беззубый рот, полный гнили. При этом изо рта так и садануло потусторонней вонью…
Этот запах еще какое-то время оставался в ее ноздрях. «Но это же только сон и больше ничего, — утешала она себя. — На том свете не носят соломенных пейсов и не поздравляют собственных вдов». Анна лежала укрытая одеялом, но ей было холодно. Она прислушалась к дыханию Яши Котика, но ничего не расслышала. «Может быть, он неожиданно умер?» — подумала она. И тут же сообразила, что все ее мысли крутятся вокруг смерти. Но почему? Она ведь еще молодая женщина. Анна мысленно заговорила с Грейном, словно была уверена, что ее мысли при помощи телепатии достигнут его. «Ну, теперь ты наконец счастлив? — спросила она его. — Теперь, когда у тебя есть Эстер? А почему ты ее тогда бросил, если так любишь? Что ты делаешь сейчас? Спишь? Бодрствуешь? Знай, у меня нет к тебе никаких претензий. Ты запутал мою жизнь, но она и так была запутана. Я даже не раскаиваюсь. Даже о том, что я делала с Чезаре, я не сожалею. Я совсем не сожалею и ни на что не рассчитываю. Все, чего я хочу, это чуть-чуть покоя».
Яша Котик вдруг зашевелился.
— Ты не спишь?
— Я только что проснулась.
— Мне снился твой муж, — поколебавшись, сказал Яша Котик.
Анна насторожилась:
— Что тебе снилось?
— Не знаю. Не помню. Он поздравил меня и хотел меня избить…
Мыслям Анны вдруг стало тесно в черепной коробке.
— Поздравил?
— Да, поздравил…
Больше она ничего не сказала, а он, казалось, снова заснул. Анна больше не смыкала глаз. Вдруг за окном стало сереть. Вскоре взошло солнце. Комната окрасилась в кроваво-красный цвет, и Анна вспомнила утро, когда она дала маме клятву, что останется со Станиславом Лурье. Сколько времени прошло? Меньше года. Не больше каких-то десяти месяцев. Однако теперь, как ни странно, казалось, что это было ужасно давно. Если бы кто-то тогда предсказал, что всего через десять месяцев она будет лежать здесь, а на соседней кровати будет лежать Яша Котик, то она сочла бы такого предсказателя не просто сумасшедшим, а еще хуже… А коли так, то можно даже допустить, что существует тот свет и Станислав Лурье действительно поздравляет ее… Все может быть. Самое невозможное возможно!..
Было лишь начало октября, но на улице стояли холода. Анна мерзла под одеялом. Один глаз она зажмурила, а другим смотрела на Яшу Котика. Его лицо казалось залитым кровью. Он как-то странно хмурил брови, словно что-то напряженно высматривал во сне. Через его лоб протянулась глубокая изогнутая морщина. В уголках рта было множество мелких морщинок. За ночь у него на подбородке выросла щетина с пятнами седины. Анна сама не знала почему, но ей показалось, что его зарезали. Так, наверное, выглядели евреи, которых убил Гитлер. Анна вспомнила, что читала в еврейской газете о большой группе евреев, которых румынские фашисты загнали на скотобойню и там зарезали. Да, это происходило на этом свете, и, что бы уже ни произошло после этого, такое обязательно должно остаться в памяти. Никакая сила не сможет смыть этот позор — даже сам Бог не сможет…
Анна натянула простыню на лицо, полностью закрыв его. Ей просто необходимо поспать! Что ей еще остается делать, кроме как немного поспать?..
Смотритель дома, в котором жил Борис Маковер, не позволил построить сукку[410] на крыше. Балкона у Бориса Маковера тоже не было. Поэтому он решил остаться у ребе на все восемь дней праздника Кущей. У ребе во дворике стояла сукка, сколоченная из досок. Одна стена была из кусков ржавой жести. Вход занавешивала простыня. Но какая разница? Сукка была кошерная. Двойреле, дочь ребе, изнутри завесила стены одеялом и цветастой шалью, а на зеленые ветки, заменявшие крышу, подвесила несколько кистей винограда. Первая ночь праздника Кущей была прохладной, и даже казалось, что пойдет дождь. Однако после вечерней молитвы небо прояснилось. Двойреле застелила стол скатертью. Она благословила свечи в стеклянных подсвечниках (серебряные пропали во время нацистской оккупации). Ребе произнес благословение над рюмкой вина. Рюмка дрожала в его руке, и вино расплескивалось. Из соседнего дворика раздавались громкие звуки радио. Где-то лаяла собака. Ребе хриплым голосом затянул: «Господь, который избрал нас из всех народов и вознес нас над всеми языками и освятил нас заповедями Своими…» Большие черные глаза Бориса Маковера наполнились слезами. Доктор Соломон Марголин мрачно оценивал состояние здоровья ребе. Он давал ему не более трех месяцев жизни. А то и намного меньше. С медицинской точки зрения ребе был уже почти мертв, но разве не все люди — кандидаты в мертвецы? Долго ли и сам он, Борис Маковер, будет еще крутиться на этом свете? Но ведь он скоро станет отцом. Живот Фриды Тамар становился все больше и больше буквально от часа к часу. Она, как и Двойреле, благословляла сейчас свечи в сукке. Она стояла у входа в сукку и ждала, чтобы Борис Маковер произнес благословение на вино за себя и за нее.
Ребе почти не ел. Он съел крошечный кусочек рыбы и ложку бульона. Он с трудом жевал своим беззубым ртом. При этом ребе набожно раскачивался. Борис Маковер отчетливо видел, что этот человек уже пребывает в горних мирах. Ребе буквально демонстрировал собой воплощение слов: «Все кости мои скажут…»[411] Казалось, что каждый его член дрожит своею особой дрожью. Голова качалась из стороны в сторону, как будто в знак отрицания. Казалось, ребе хочет сказать без слов: «Нет, такого я не ожидал…» Его плечи поминутно приподнимались, как будто вопрошая: «Куда спрятаться от такого изобилия святости?» Руки ребе дергались, как будто он все время порывался что-то взять, но не осмеливался. Глаза смотрели искоса, строго и при этом с каким-то страхом, как будто он боялся окружавших его людей. «Они, конечно, все здесь, все приглашенные! — думал Борис Маковер. — Авраам, Ицхак, Яаков, Йосеф, Моше, Аарон, Давид…[412] Он, наверное, видит их… Они раскрывают ему тайны Торы… И эта дрожь происходит не от тела, а от души…» Борис Маковер сказал:
— Ребе, съешьте еще немного бульона.
Ребе ничего не ответил.
— Я немного очистился от грехов, — сказал Борис Маковер, подняв взгляд к потолку сукки, через который были видны звезды.
Ребе тоже попытался взглянуть на потолок, но, похоже, не мог поднять голову. Его тело, казалось, все время соскальзывало вниз, и ему поминутно приходилось встряхиваться. Его веки опускались, и ребе медленно открывал их снова. Он говорил так тихо, что Борису Маковеру приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова.
— Что делает Ханеле? — спросил он вдруг.
Борис Маковер похолодел:
— Кто знает? Я уже ничего не знаю.
— А что стало с тем? — спросил ребе ясным голосом здорового человека.
Борис Маковер нахмурился:
— Ох, ребе, помимо того, что эти люди грешники, они еще сумасшедшие.
— То есть?
Борис Маковер принялся рассказывать ребе историю с Грейном. Он запинался на каждой фразе, но ребе давал ему понять выражением своего лица, что хочет слушать. Борис Маковер узнал, что Грейн ушел накануне Новолетия от жены и бежал с Эстер. Он рассказал об этом ребе. Ребе взялся за бороду:
— Куда он бежал?
— Черт его знает!
— Фу! — сказал ребе, давая понять, что не стоит чертыхаться.
— Где его мозги? Бегает от одной к другой, как петух…
Ребе прищурил глаз в знак того, что с этими словами он тоже не согласен.
— Какой смысл в подобном безумии? — несколько громче спросил Борис Маковер.
— Существует вожделение, — вынес свой приговор ребе.
— В вожделении тоже должен быть какой-то толк…
— Ну…
Борис Маковер ждал, что ребе еще что-то скажет по этому поводу, но тот замолчал. Он молчал и отрицательно качал головой. Выглядело это так, будто история, рассказанная ребе Борисом Маковером, еще больше усилила его трепет перед Богом. Казалось, ребе говорит без слов: «Если можно так связываться со смертными, то как же можно соединиться с Творцом всех миров?» Борис Маковер раскрыл молитвенник. Где она в праздник? Где она, бедная, шляется? Скучает ли она по нему? Или уже нашла себе другого? Он вспомнил о Яше Котике. Это из-за него, из-за этого пса, она сошла с прямой дороги. Если бы не он, она была бы сейчас матерью нескольких детишек и у нее не было бы в голове всех этих глупостей. Ему, Борису Маковеру, не следовало тогда в Берлине настаивать, чтобы она вышла замуж за этого типа, да сотрется его имя! Но что он мог поделать? Она угрожала ему самоубийством. Такие, как она, способны на все…
Двойреле внесла мясо и цимес. Борис Маковер бросил на нее взгляд. У нее тоже когда-то был муж, но он погиб от рук нацистов. Она вдовствует уже много лет, и ей даже не приходит в голову снова выйти замуж. Она жертвует собой ради отца, внука святого человека, ребе Мелеха из Жидачова. Святые люди женились на праведницах, чтобы она могла теперь вносить тарелки в сукку… Борис Маковер ощутил любовь и жалость к Двойреле. «Как это вышло, что я к ней не посватался? — спросил себя Борис Маковер. — Мне это совсем не приходило в голову. Если какому-то делу не суждено осуществиться, то о нем и не думают…» Двойреле спросила:
— Почему вы не ели мясо?
— Мне уже достаточно.
— Телятина придает силу, — Двойреле говорила наполовину серьезно, наполовину шутливо. В ее улыбке было отчаяние, смешанное со своего рода деликатной шутливостью. Ее глаза говорили: «Мне уже все равно… Это я говорю просто так, только чтобы не молчать все время…»
В середине октября вышла из печати книга доктора Цадока Гальперина. Как только доктор Гальперин получил первый экземпляр, он сразу же заперся с ним у себя в комнате. Сначала он дрожащими пальцами листал книгу, потом принялся ее читать. Он читал, курил, причмокивал, бормотал. Его усы подрагивали. Он хмурил свои похожие на щетки брови. Чем дольше он читал, тем очевиднее становились масштабы катастрофы, произошедшей с его произведением. Издатель без ведома автора вырезал из него целые фрагменты, причем вырезал из самой середины, оттуда, где излагалась основная мысль. Несмотря на то что он сам дважды вычитывал корректуру, в тексте оказалось много ошибок — не только обычных опечаток, но и неправильно переданных цитат и вообще всяческих ляпсусов, которые вызовут у ученых насмешки. Помимо всего прочего, доктор Гальперин только теперь увидел, что перевод плох, а часто даже ошибочен. Это было не научное произведение, а мусор. Он поминутно говорил:
— Хаос! Хаос!..
Ему было холодно, и при этом он потел. В сердце — пустота. Вместо того чтобы издать сочинение, которое должно было потрясти основы философии, он выступил с набором фрагментов, никак не связанных между собой, плохо переведенных, полных ошибок. Дешевая обложка больше подходила для развлекательного романа. В краткой биографии доктора Цадока Гальперина, напечатанной на обложке, ему прибавили восемь лет, и получалось, что он уже старик семидесяти шести лет от роду…
Сперва доктор Гальперин хотел немедленно позвонить издателю и обругать его на чем свет стоит, но потом отказался от этой мысли. Что получится от этой ругани? Ущерба уже не исправить. Это было похоже на то, будто человеку перерезали горло: как бы он после этого ни метался и ни хрипел, его уже зарезали. «Ну и влип же я! — говорил себе доктор Цадок Гальперин. — Ни туда и ни сюда! Как говорится, из свиного хвоста не сошьешь штраймл… Все, что меня ждет, это сердечная боль и позор… Как там говорится? Посеял ветер, пожал солому… Гора родила мышь…»
Доктор Гальперин отбросил книгу. Она упала раскрытая страницами вниз. Лежала себе в углу пачка бумаги с краской, собрание молекул и атомов, поддерживающих свое собственное существование и не имеющих, наверное, понятия о том, что они должны символизировать собою новую философскую систему… Доктор хотел как можно скорее избавиться от этого страшилища. Но как? Вышвырнуть книгу в окно? Выйти в коридор и бросить ее в мусоропровод? Но кто-то из соседей может, чего доброго, ее поднять. Он склонил голову. Все в нем было полно пронзительной болезненной тишиной. Вдруг он понял свою ошибку, ошибку мышления, ошибку жизни. Он все построил на этом свете, на людях, на людских капризах. Да что такое вся его философия? Обоснование гедонизма, вера в то, что человек может, если только захочет, постичь истину через наслаждение, через впихивание в короткое время множества переживаний, через испытание всех возможностей, которые кроются в разуме, в чувствах, в человеческих отношениях. Профессор Шрага не раз говорил ему: «На человеке строить нельзя. Ведь даже в молитвеннике сказано: „Не на человека я полагаюсь“». Но тогда на чем можно строить? На богах, которых выдумали те же самые люди? Можно и вообще не строить. Мир принадлежит гитлерам, сталиным, а не мыслителям и философам. В лучшем случае прибавилось бы еще одно имя в истории философии. А мир остался бы таким же, как и был…
Доктор Гальперин закурил сигару, но закашлялся после первой затяжки. Горький, как желчь, дым проник ему в легкие. Он начал кашлять. Схватил сигару и отнес ее в ванную. Там он бросил сигару в унитаз и спустил воду. «О, если бы можно было сделать то же самое со всей человеческой культурой? — подумал он. — Если бы нашелся такой стульчак, в который можно сбросить целые цивилизации! Ну ничего. Природа так и так это делает. Она все смывает, растирает в пыль, все смешивает с грязью. Только она делает это медленно… У нее много времени… Ну а сигара? Где она сейчас? Лежит уже где-то в канализации. Сигарой она уже никогда не будет. Да она ею, по сути, и раньше не была. Она всегда была едина с окружающей ее средой».
Доктор Цадок Гальперин наклонился. Его тошнило. Из желудка поднималась кислота. Мерзкая жидкость заполнила рот. Исправить? Ничего уже нельзя исправить. Даже дату его рождения. Какая кому вообще разница, сколько ему лет? Он ни для кого не существует. Фрида Тамар беременна. Она скоро окотится, принесет в этот мир нового человечка. Борис Маковер влез в эту аферу с морскими судами, из которой никак не может вылезти. Соломон Марголин никогда не был ему другом. Профессор Шрага выжил из ума… «Ну что ж? Пришло время помирать, — сказал вслух доктор Цадок Гальперин. — С меня уже довольно всей этой гнили… Уж что-нибудь, наверное, подвернется. Порок сердца или рак… Если профессор Шрага прав и существует тот свет и всякое прочее паскудство, надо посмотреть, что это такое, а если ничего этого нет, то просто пришло время уходить…»
Зазвонил телефон, но доктор Гальперин не хотел к нему подходить. Кто может ему звонить? И что такого может ему сказать? «Меня нет дома!» — сказал он в пустоту. То, что эта книга лежала в углу, вызывало у него сейчас физическую боль. Что-то давило на сердце, сжималось горло, подводило живот. Однако вместе с тем в нем рождался смех. «Что ж, это был последний ход. Я играл и проиграл». Судьба не хотела, чтобы у Цадока Гальперина была радость прежде, чем он умрет. Разве он этого заслуживает? Что хорошего он сделал для других людей? А если бы он даже сделал что-то хорошее, разве кто-то был ему за это что-то должен?
Доктор Гальперин вспоминал теперь зверства, учиненные Гитлером, сталинские чистки и ликвидации. На глазах у него двадцать миллионов человек были умерщвлены в страшных мучениях. Но он хотел одного: удостоиться почета, читать восхваления в свой адрес в газетах и журналах, стать богачом… Ну что ж, силы, которые правят этим миром, или просто случайное стечение обстоятельств сказали на это «Нет!» с большой буквы… Ты ничем не важнее для них, чем все прочие…
Телефон зазвонил снова, но доктор Гальперин лег на кровать в костюме и ботинках. Он когда-то читал об африканцах и индусах, которые решают умереть, и смерть сразу же приходит к ним. Может ли это быть правдой? Может ли человек умереть только потому, что он этого хочет? Если может, то пусть он, доктор Цадок Гальперин, умрет вот так, как он сейчас лежит на кровати…
Он опустил веки, прислушался. «Да, приходи, смерть! — мысленно говорил он. — Если ты существуешь реально, покажи свое лицо!.. — Телефон зазвонил снова. — Кто это звонит, черт бы его побрал?! Что они еще от меня хотят?!» Он поднялся с кровати и взял трубку:
— Алло!
Говорил издатель:
— Доктор Гальперин, у меня есть для вас добрая весть!
Доктор Цадок Гальперин ничего не ответил.
— Вы меня слышите?
— Что еще за весть?
Издатель рассказал о каком-то профессоре, который сегодня не спал целую ночь и читал его, доктора Цадока Гальперина, книгу. Он пишет восторженную рецензию для одного журнала. Издатель сказал, как называется журнал. Он, издатель, ведет переговоры с одной книготорговой фирмой, чтобы та взяла на себя распространение книги доктора Цадока Гальперина в двух тысячах экземпляров. Можно считать, что переговоры уже завершены. Необходимо только согласие их главного деляги… Доктор Гальперин слышал эти слова, но они не доставляли ему радости. Он ответил издателю:
— Их главный деляга скажет «нет»…