Товарищ "Чума"#14 (Финал)

Глава 11

Ваня перевёл дух, отряхнул с формы белую известковую пыль и рванул за мной, перепрыгивая через разбросанные по полу обломки. Его автомат уже висел на ремне, а сам он был готов к бою другими средствами — я чувствовал его слегка восстановившуюся Светлую силу, которая готова была вот-вот сорваться с его рук.

Я вполз в новое помещение, и холодный влажный воздух ударил в тонкое обоняние змея. Он был густым и стерильным, как в операционной, но с едким привкусом от горящей проводки и сладковатым тошнотворным запахом формальдегида и разложения. Тот самый запах, от которого стынет кровь в жилах и сжимается желудок.

Зал был огромным ангаром, уходящим в полумрак — пробки от короткого замыкания повышибало, и свет потух. Всё видимое пространство было заполнено этими стеклянными… цилиндрами. Десятки, если не сотни массивных стеклянных колб, каждая в два человеческих роста, стояли рядами, подсвеченные изнутри мерцающим синеватым светом.

Внутри пульсировала мутная, зеленоватая жидкость, и в ней, как жуткие экспонаты в музее безумного учёного, плавали тела. Они были подключены к пучкам трубок и проводов, что опутывали их с головы до ног, словно щупальца какого-то технологического паразита.

— Господи… — прошептал Ваня, вошедший за мной следом, и его голос дрогнул от ужаса и отвращения. — Что они с ними делают?

Моё шипение, нацеленное на дальнейшую атаку, замерло в горле. Древняя ярость, что горела во мне всего минуту назад, сменилась иным, куда более холодным и целенаправленным чувством. Это была не просто ярость. Это была неподдельная, первобытная ненависть. Та, что заставляет забыть о боли и самосохранении.

И в этот момент из темноты между колоннами цилиндров раздался спокойный, почти лекторский голос, усиленный небольшим магическим заклинанием.

— Импровизированный, но эффектный вход, товарищи комиссары. Вы превзошли все наши ожидания по задействованию тупой животной силы.

Из тени вышел еще не старый невысокий, слегка сутулый человек в идеально чистом белом халате, наброшенном поверх эсэсовской формы. Доктор Левин, догадался я, усилием воли заставляя себя трезво мыслить. Хотя в ипостаси гигантского змея это было весьма и весьма трудно.

В руках безжалостный учёный-монстр держал планшет, а его глаза за толстыми стёклами очков с любопытством разглядывали меня, будто гигантскую гремучую змею в террариуме, а не разъярённого монстра, только что проломившего бетонную стену и готового его сожрать или раздавить.

— К сожалению, — продолжил он скучным голосом, совершенно не меняя интонации, — вы вторглись в мою святая святых. И я не могу позволить вам творить здесь ваш коммунистический произвол и рушить столь тонкие научные процессы.

Я издал предупредительное шипение, и моя погремушка застрекотала, наполняя жутким треском мрачный зал. Я приготовился к броску, чтобы раздавить этого спокойного ублюдка, стереть его с лица земли.

Но Левин лишь вздохнул, словно уставший профессор, которому какие-то нерадивые студенты мешают проводить очень важную лекцию.

— Не советую вам этого делать, товарищи комиссары. Малейшая вибрация, — он небрежно махнул рукой в сторону колб, — и вы их всех убьёте. Вы же не хотите этого? Системы жизнеобеспечения очень хрупки. А их содержимое… — он усмехнулся, — это ваши, советские люди… И они ценнее, чем вы можете представить.

Я замер. Моё тело, сжатое для смертельного прыжка, онемело. Он был прав. Я чувствовал хрупкость этих стеклянных колб. Если мы затеем здесь драку, все эти люди, кто бы они ни были, будут уничтожены.

Ваня застыл рядом со мной, его взгляд метнулся от Левина к ближайшей колбе, где плавало тело молодой обнажённой девушки, оплетённое трубками и проводами. Её длинные волосы парили в жидкости, которой были заполнены колбы, словно в невесомости. А её симпатичное лицо было искажено болезненной судорогой.

Левин широко улыбнулся, видя наше замешательство.

— Вот и хорошо. А теперь давайте поговорим, как цивилизованные… э-э-э существа. Я бы уже не стал называть людьми всех собравшихся в этом зале. Даже себя

И в глубине зала, за рядами пульсирующих цилиндров, послышались тяжёлые, мерные шаги. Очень тяжёлые и отдающие железным лязгом. Будто кто-то огромный и облачённый в средневековые доспехи приближался к нам. И с каждым его шагом лёгкая дрожь пробегала по полу, заставляя жидкость в колбах колебаться.

Шаги гремели, как молот по наковальне, и из прозрачной аллеи, меж двух рядов колб, вышел он. Стальной исполин, закованный в латы угольной черноты, испещренные зазубринами и вмятинами от бесчисленных битв. Его шлем, увенчанный грозными рогами, скрывал лицо, оставляя миру лишь прорезь, из которой исходил его пламенеющий взор. В одной руке он сжимал гигантский меч, который тащился за ним по полу, высекая снопы искр из бетона.

— Твою мать… — почти беззвучно, выдохнул Ваня, осознав, кто к нам приближается.

Левин указал нам на черного рыцаря с деланным радушием.

— Полагаю, представление не требуется?

Но приближающийся рыцарь его напрочь проигнорировал. Его светящийся за опущенным забралом взор был прикован ко мне. И только ко мне. Он сделал еще шаг, и лязг его доспехов отозвался глухим эхом, заигравшим меж стеклянных колб. Он замер, его шлем склонился набок, а из его глубины исторгся низкий грубый голос, больше похожий на рёв раненого бегемота.

— Червь… — проревел он, и обдал меня такой древней ненависть, что моя собственная на миг отступила, уступив место холодному узнаванию. — Как червем был, так им и остался! Ты стал настолько жалок, что не смог управиться даже с собственным сосудом!

Он издал какой-то победный гортанный звук и поднял меч, указывая его острием на мое змеиное тело.

— Посмотри на себя, Чума! Ты не просто жалок — ты смешон! Где твоя истинная суть Вершителя Судеб и Миров? Какой-то жалкий человечек держит тебя в заточении в своей душе, словно трофей! Где твой Венец, Первый? Где твой конь? Ты стал посмешищем в этой ловушке из смертной плоти, и у тебя больше нет власти надо мной! Отныне я Первый Всадник — Раздор!

Я издал предупредительное шипение, и моя погремушка застрекотала, наполняя жутким треском этот мрачный зал. Я приготовился к броску, чтобы раздавить этого наглого ублюдка, стереть его с лица земли… Заточенный в моей душе Первый Всадник глухо заворчал — каждое слово Второго било по нему больнее любого меча, и я больше не смог сдерживать Чуму.

Да и не хотел, если честно. Гнев Всадника, копившийся века, и моя собственная ярость слились воедино, создавая чудовищный симбиоз. Я чувствовал, как моё сознание, моя личность, всё, что делало меня мной, внезапно отступает, задвигается в тень, в глухой угол собственной души. И я уступил ему место, став всего лишь зрителем, заложником в своём теле.

А на передний план хлынула лавина древнего нечеловеческого сознания. Оно было холодным, безжалостным и бесконечно могущественным. Моё змеиное тело внезапно замерло, а затем начало стремительно меняться, вновь превращаясь в некое подобие человека.

Преображение заняло буквально мгновение. Где секунду назад был громадный змей, готовый к атаке, теперь стоял он — Чума, Первый Всадник Апокалипсиса. Казалось, что сам воздух вокруг него зазвенел, когда Первый вернул себе привычную форму — высокого крепкого мужчины с ослепительно сияющим венцом на голове.

Левин перестал улыбаться. Его деланное спокойствие куда-то испарилось. Он хоть и был тем еще ублюдком, но ублюдком-учёным, который увидел нечто «первозданное», ту самую силу, о которой ходили лишь легенды. Еще один Всадник, уже третий, которого ему удалось лицезреть воочию, кроме Войны и Голода. Теперь для «полного комплекта» не хватало лишь Смерти.

А вот железная поступь Войны, всего мгновение назад такая уверенная и незыблемая, дрогнула. Он непроизвольно отступил на шаг, и его меч с сухим лязгом чиркнул по полу. Пламя в прорези его шлема пылало уже не только ненавистью — в нём читался еще и первобытный страх, который он усиленно старался запрятать поглубже.

Но от моих синестетических возможностей это было невозможно утаить. И Первый Всадник тоже прекрасно чувствовал его страх, ведь наши чувства до сих пор были если не едины, то плотно связаны. Тишину вновь нарушил Раздор. Его голос, пытавшийся звучать с прежней мощью, выдавал едва заметную дрожь.

— Ну вот… Ты принял наконец-то свой истинный облик, Чума. Но это ничего не меняет! Ты тянул слишком долго! И тебе уже меня не остановить!

Чумa не шелохнулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Казалось, что он даже не слушает эти жалкие потуги Войны, пытающегося его уязвить посильнее.

— Ты слышишь меня, червь⁈ — не выдержав молчания Первого, завопил Раздор, топая ногой с такой силой, что само здание содрогнулось. — Я требую то, что принадлежит мне по праву сильного! Ты слаб! Ты лишь тень Всадника! Ты…

Но Чума на всю эту тираду лишь презрительно скривил губы:

— Ты недостоин Венца Первого Всадника!

Раздор взревел от ярости и унижения. Он рванулся вперёд, его меч, высекая снопы искр, описал сокрушительную дугу и… Меч прошел сквозь моё тело, как сквозь дым, не причинив мне ни малейшего вреда, и вонзился наполовину в бетонный пол.

Заворожённо наблюдая из глубин собственного сознания, я ощущал каждую частицу своей былой формы, теперь подчиненной безраздельной воле Первого. Он не просто носил корону — он словно на самом деле был ею. Сияющий Венец на его челе был, отнюдь, не украшением, а воплощением абсолютной власти, символом права отдавать приказы, которым не смеют перечить остальные Всадники.

Раздор, оглушенный собственным промахом, на миг застыл, всем своим железным весом навалившись на рукоять меча, воткнувшегося в пол. Из-под его забрала, вместе с клубами перегретого пара, вырвалось хриплое рычание. Он не мог понять, ка и не мог принять того, что произошло. Он, чье оружие могло разить целые цивилизации, не смог поразить то, что стояло прямо перед ним.

— Как⁈ — Его голос гремел, но в нем уже не было прежней уверенности, лишь яростное недоумение и всё усиливающийся страх. — Ты… ты не должен… Только не в этом теле! Ты же не подчинил себе сосуд… Ты должен быть уязвим!

Первый Всадник медленно повернул к нему голову. Его взгляд, лишенный всякой теплоты, скользнул по гигантской фигуре Войны, и в этом взгляде было столько холодного превосходства, что даже Левин, бесстрастно наблюдавший за схваткой двух столпов мироздания, непроизвольно съежился.

— Оболочка здесь ни причём, — голос Первого прозвучал тихо, но каждое слово врезалось в сознание, как острое лезвие. — А ты думал, что надо всего лишь сразить сосуд? Мне жаль тебя, Второй, неужели ты до сих пор не понял, что пытаешься сражаться с идеей? А идею нельзя разрушить мечом, брат. Вот когда ты это поймешь, может быть, тогда этот Венец и станет твоим. Но я в этом очень сомневаюсь.

Я-он сделал шаг вперед, и Раздор, вопреки всей своей воинственной природе, инстинктивно отступил, с скрежетом выдернув клинок из пола.

— Ты жаждал силы, что дает Право Первого? — Чума протянул руку, и его пальцы сомкнулись в пустоте, но воздух вокруг задрожал, наполнившись гулом невидимой мощи. — Ты хотел сам решать, кому и когда сеять разруху, приближая Конец Света? Ты хотел управлять Всадниками? Отдавать приказы Чуме, Голоду и Смерти?

Раздор молчал, его «железная» грудь тяжело вздымалась. Пламя в прорезях шлема пылало чистой, неразбавленной яростью.

— Отдай мне Право! — прогремел наконец Война. — Ты всё равно им не пользуешься! Ты недостоин! Я сильнее! Я!

— Сила? — Чума усмехнулся, и звук этот был леденящим. — Ты знаешь лишь одну ее грань — грубую мощь. Ты — молот, Война. Инструмент, а не Мастер. Инструменты не отдают приказы. Они лишь служат. А вот если инструмент сломался — его чинят или… его меняют…

— НЕТ! — взревел Раздор, и его гнев, помноженный на унижение, достиг критической точки. Он вновь вскинул меч, забыв о том, что не может принести вреда Первому

Но Чума был быстрее. Он не сделал ни единого движения, но пространство между ними сгустилось, стало вязким и тяжелым. Гигантский меч Завоевателя замер в воздухе, будто упершись в невидимую, абсолютно непроницаемую стену.

— Ты забыл своё место, — холодно изрёк Первый. — И я напомню его тебе. Вновь. И это уже во второй раз. Третьего уже не будет, брат. На колени, Орудие!

Левин вытянул шею, стараясь не упустить ни единой детали. Непреклонная железная воля Войны дрогнула и была сломлена древней силой, исходящей от Чумы. С оглушительным лязгом, похожим на стон поверженного титана, Раздор, Второй Всадник Апокалипсиса, тяжко рухнул на одно колено, не в силах противиться приказу, а его меч вывалился из ослабевшей длани.

Чума с отстранённым любопытством посмотрел на поверженного брата.

— Прими с честью своё предназначение, брат…

Профессор Левин, наблюдавший за этим актом абсолютного подчинения, замер, будто загипнотизированный. Его учёный ум, жаждавший разгадать природу этой силы, в этот миг столкнулся с чем-то, что не поддавалось никаким формулам. Он видел не просто мощь — он видел Иерархию, незыблемый Закон Мироздания, против которого бессилен даже «бог войны».

Пламенеющий взор Войны потух, сменившись отчаянием. Он был повержен, унижен, и главное — он был в панике. Приказ Первого жёг его изнутри, и любое сопротивление было невозможно. Но инстинкт самосохранения, древний и животный, оказался сильнее приказа стоять на месте.

С оглушительным яростным рёвом, в котором смешались боль, стыд и бессильная злоба, Раздор в последнем порыве воли рванулся прочь. Он не побежал — он будто провалился сквозь само пространство.

Пол под ним вздыбился, бетон растрескался, и из трещины брызнули клубы едкого дыма и теней. Он рухнул в эту внезапно образовавшуюся бездну, исчезая из поля зрения, но не прежде, чем его стальная длань метнулась к Левину.

Профессор даже вскрикнуть не успел. Цепкая хватка Раздора схватила его за плечо и рванула немца за собой в образовавшуюся расселину. Через мгновение и Война, и его пленник исчезли. Трещина на полу с шумом схлопнулась, оставив после себя лишь обугленный след.

Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим гудением оборудования и плеском жидкости в огромных колбах, которые чудом уцелели после встряски, устроенной в лаборатории Вторым Всадником. Чума стоял неподвижно, глядя на пустое место. На его лице не было ни гнева, ни разочарования. Лишь лёгкая тень усталого презрения.

Затем он обернулся. Его нечеловеческий взгляд упал на Ваню, приготовившемуся к любой неожиданности. Потом он «посмотрел»… на меня.

«Я возвращаю тебе контроль над телом. — Голос в моей голове прозвучал тихо и бесстрастно. — Я всегда держу данное слово. Но помни, еще ничего не кончено».

И тут же я почувствовал, как древнее сознание Всадника отступает, утекая в самые дальние уголки моей души. Моё тело снова стало моим. Ослепительный Венец погас, растворился в воздухе. Я снова был просто человеком (ну, не таким уж и простым, если по чести), стоящим посреди кошмарной лаборатории.

Я покачнулся, и Ваня мгновенно оказался рядом, подхватив меня под руку.

— Это ты, командир? — хрипло уточнил он.

— Похоже, что да… — Выдохнул я, потирая виски. В голове гудело.

Мы молча посмотрели вокруг, на ряды пульсирующих колб. Теперь, когда адреналин схлынул, до нас дошёл весь ужас этого места. Десятки, сотни людей, наших людей, превращённые в сырьё для безумных экспериментов. Мы пошли между рядами, всматриваясь в искажённые лица.

Молодые девушки, крепкие мужчины… Я остановился у той самой девушки с парящими словно в невесомости пышными и длинными волосами. Ваня подошёл и встал рядом.

— Вот чёрт… — пробормотал он, оценив состояние пленников с помощью своего светлого дара. — Они не живы. Они и не мертвы. Они… их уже не вернуть, командир! — Он в ярости ударил кулаком по металлическому шкафу, стоявшему рядом, и глухой звук эхом разнёсся по залу. — Их уже не спасти!

И я был с ним целиком согласен. Бессилие и горечь разъедали нас изнутри. Мы пришли сюда, чтобы остановить это. И мы не смогли. Не справились со своей миссией. Уничтожить наших врагов — Левина и Вилигута — тоже не удалось. А старого колдуна мы даже и не увидели. Наша миссия была провалена.

Я посмотрел на Ваню, и он на меня. Без слов было всё понятно — мы облажались. Однако мы оба видели одно и то же: это место не должно было продолжить своё существование. Это лаборатория, это место темного колдовства и чудовищной жестокости, должна быть уничтожена. Мы должны были сровнять её с землёй, чтобы враг потратил массу сил и времени на её восстановление.

Я раскинул «поисковую сеть» в поисках Вилигута, накрывшую весь институт. Но чертов колдун тоже успел куда-то свалить. Он, видимо, понял первым, что наше появление может принести ему массу проблем. А после нашего стремительного прорыва сквозь запечатанное магией заброшенное крыло, он и вовсе сообразил, что дело пахнет керосином.

— Вань, — тихо сказал я. — Ищи выход. А я всё устрою.

Ваня молча кивнул и засеменил к лестнице. Когда он крикнул, что выход найден. Я сделал последнее, что мог для этих несчастных душ. Я сконцентрировал в ладонях такое количество силы, что само пространство вокруг меня возмущенно загудело и заискрило, а затем выпустил сгусток взрывоопасной огненной энергии в самое сердце этой чудовищной лаборатории.

Раздался оглушительный грохот, и на меня пахнуло волной адского жара. Я побежал на звук голоса Вани, обнаружив его на первом этаже пустынного института. Мы неслись, не оглядываясь, а за нашими спинами нарастал рёв огня и треск лопающегося стекла.

Мы выскочили на поверхность, в холодную ночь, и рухнули на промёрзшую землю, заваленную еще тёплыми трупами эсэсовцев из охраны. А под нами, с глухим, подземным гулом, как смертельный нарыв, взорвался и сложился, словно карточный домик проклятый институт Левина.

Огонь и дым вырвались из всех щелей, пожирая кошмар, который мы так и не смогли победить, но, хотя бы, смогли уничтожить. Мы не нашли Вилигута. Мы не спасли никого. Но мы стёрли это место с лица земли. И это было единственным положительным итогом нашей проваленной миссии.