Товарищ "Чума"#14 (Финал)

Глава 9

Шёпот превратился в пронзительный и невыносимый звон. Мне пришлось основательно напрячься, чтобы выстроить ментальную стену, наконец-то защитившую моё сознание от этого воздействия.

— Ваня, шевелись! — резко крикнул я, хватая напарника под руку и дёргая назад. — Твари идут!

Но Ваня лишь покачнулся, прислонившись лбом к холодной обшарпанной стене. Его лицо в слабом свете магического светильника было мертвенно-бледным.

— Ноги… не слушаются, командир… — Его голос был едва слышен, того и гляди, вновь потеряет сознание.

Цокот приближался. Я отчаянно огляделся. Назад нельзя, зря мы что ли столько сил потратили, чтобы сюда добраться? Нам бы где дух немного перевести — особенно Ване… Где-то по дороге нам попадалась открытая комната с уцелевшей дверью. Вот там-то я решил устроить временный оборонительный рубеж, пока Ваня не оклемается.

Подхватив Чумакова подмышки, я буквально втащил его в эту комнату, отмеченную стандартной табличкой с готическим шрифтом: «Pausenraum» — «Комната отдыха». Вот отдых-то нам бы как раз не помешал. Внутри царил привычный для этого проклятого места бардак: опрокинутые стулья, разбросанные бумаги с какими-то чертежами и формулами.

На стене висел портрет фюрера, пробитый чем-то острым, отчего лицо Гитлера было искажено весьма уродливой гримасой. Я захлопнул дверь и тут же завалил её массивным металлическим шкафом, едва справившись с его весом. Его скрежет, пока я тащил его по полу, показался мне оглушительно громким. Снаружи сразу же послышалась ответная суета, торопливое, яростное царапанье.

Прислонив автомат к стене, я склонился над Ваней, который попросту сполз по стене на пол:

— Ты как, дружище?

— Твоими молитвами, командир… — едва слышно произнёс Чумаков. — Не переживай ты так… Мне бы пяток минут… дух перевести… и я опять буду готов уродцев крошить…

— Отдыхай, Вань, еще повоюем! — приободрил я напарника, котрый после моих слов закрыл глаза

Воздух был спёртым и пах пылью, старой копотью и еще чем-то кислым и лекарственным. В углу валялись пустые пробирки и битая стеклянная посуда. На столе, рядом с перевёрнутым штативом, лежал потрёпанный лабораторный журнал. Мой взгляд упал на несколько строчек, обведённых красным карандашом: «Versuchspersonen Gruppe D… unvorhergesehene psychische Kontamination… Abbruch des Experiments… Sicherheitsprotokoll Sigma-7…»

[Испытуемые группы D… Непредвиденное психическое заражение… Прекращение эксперимента… Протокол безопасности Сигма-7…]

У меня вдруг дыхание перехватило, когда я бросил магический взгляд в дальний угол, куда не доставал свет от моего светляка. Там, в луже тёмной, почти чёрной жидкости, сидела фигура. Не та, что преследовала нас, а другая. Она была облачена в чёрный мундир оберштурмбаннфюрера СС, изорванный в клочья.

Сквозь прорехи в одежде виднелась неестественно бледная, покрытая чёрными прожилками кожа. Офицер сидел, поджав под себя ноги, и когда я обратил на него свой взгляд, принялся монотонно, с натуральным упорством маньяка, стучать лбом о бетонную стену. Тупой, мерзкий звук заполнил комнату. Тук. Тук. Тук.

Он ещё что-то невнятно бормотал, чередуя свой горловой хрип и звук ударов. Я замер, прислушиваясь, и одновременно формируя ударный конструкт. Воздушный таран. Если эта тварь кинется на нас — я размозжу её в сопли одним ударом.

— Das Ziel heiligt die Mittel… [Цель оправдывает средства…] — сипел он, и с каждым ударом его головы о стену из раздробленного лба сочилась та самая маслянистая, чёрная слизь. — Wir schaffen den neuen Menschen… [Мы создаём нового человека…]

Он медленно, с противным хрустом, повернул голову в нашу сторону. Его глаза были не пусты, как у того учёного, что ползал в коридоре. В них горел огонь фанатичной преданности тому безумию, что теперь владело его разумом.

— Sie sind hier… um zu helfen… [Вы здесь… чтобы помочь…] — просипел он, и его синие губы растянулись в широкой, нечеловеческой улыбке.

Царапанье когтей снаружи неожиданно прекратилось. Воцарилась тишина, куда более зловещая, чем прежний шум. Твари перестали штурмовать дверь. Они ждали. Ждали, когда их «командир» заставит нас присоединиться к этому безумию, стать его частью. Или убьёт нас самих и обглодает наши кости.

Эсэсовец перестал биться головой о стену. Он замер, пожирая нас загоревшимися глазами. Воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым и сладковато-приторным. Запах лекарств перебило чем-то затхлым и тошнотворным.

— Wir sind die Vorboten… [Мы — предвестники…] — Шёпот немца был похож на шелест сухих листьев. — Der neue Mensch ist hungrig… [Новый человек голоден…]

Он начал подниматься. Движения его были резкими, дергаными и угловатыми. Он поднялся во весь рост, и я увидел, что клочья мундира висят на исхудавшем теле, как на вешалке. Его голова была разбита в кровавую кашу, из которой сочилась та самая чёрная смола, но фриц не обращал на это внимания. Его горящий огнём взгляд был прикован к Ване.

— Frisches Fleisch… Saubere Energie… für die Zukunft… [Свежая плоть… чистая энергия… для будущего…]

Похоже, что эта тварь чувствовала Ванин светлый дар, и хотела его отведать. А вот хрен тебе! Я шагнул вперёд, закрывая собой ослабевшего напарника. Мой «Воздушный таран» был готов, я чувствовал его сгустившуюся мощь в своих ладонях. Магический конструкт был готов сорваться, и я чувствовал его горячую пульсацию. Ещё мгновение… Я замер, приготовившись к схватке.

Эсэсосвец-монстр тоже застыл, насторожившись, его уродливая голова склонилась набок, словно прислушиваясь к чему-то. На его обезображенном лице отразилось вожделение, а из приоткрытого оскалившегося рта побежала тягучая черная слюна, капающая ему на грудь.

И в эту секунду тишины я услышал слабый, едва различимый звук позади себя. Щелчок. Я мельком глянул через плечо. Ваня, бледный как полотно, схватил прислоненный к стенке автомат. Его пальцы сами нащупали затворную раму и дёрнули её. Этот знакомый звук на секунду разогнал оцепенение.

Гребаный оберштурмбаннфюрер рыкнул, и его пасть чудовищно растянулась (теперь в неё легко влезла бы и моя голова), сверкнув неожиданно огромными и острыми зубами. А потом он прыгнул к нам со всей дури. Выбора у меня уже не осталось.

— Получи, тля! — крикнул я, выбрасывая вперёд ладони.

Воздух, сжатый и спрессованный моей магией до каменного состояния, рванул от меня волной, с грохотом ударив в тварь и размазав её о противоположную стену. Только кости захрустели, и чёрная слизь забрызгала портрет фюрера. Но существо, стекшее на пол почти кровавой кашей, стало тут же подниматься.

«Вот же, сука, какой неубиваемый! — подумал я. — Ведь я своим ударом ему все кости раздробил…»

Решил, что этого достаточно. Но не тут-то было. Эта черная слизь, похожая на вареную смолу, тянулась за ним, стягивая в кучу разбросанные по комнате отдельные куски плоти и костей, вновь собирая эту тварь воедино. Он собирался, как чертов конструктор, и его раны затягивались этой самой черной гадостью.

— Да ну, нахер! — хрипло выдохнул я, судорожно кастуя новое убойное заклинание.

Твари снаружи вновь яростно заскребли в дверь, и металлический шкаф, которым я её завалил, сдвинулся на сантиметр, издав протяжный, угрожающий скрип. Мы оказались между молотом и наковальней. С одной стороны — восстанавливающийся ублюдок, словно грёбаный жидкий терминатор, а с другой — стая его подручных, готовых ворваться в любую секунду.

Эсэсовец уже почти обрел прежнюю форму, но его голова так и осталась разбитой и бесформенной, но та самая нечеловеческая улыбка снова расползлась по его восстановившемуся лицу. И он вновь шагнул в нашу сторону.

— Fleisch… Kraft und Seele… [Плоть… сила и душа…] — Вновь забулькало у него в глотке.

Ваня, собрав последние силы, прошептал:

— Если что, командир, не поминай лихом…

— Не дождёшься! — Вернул я напарнику недавний должок, уже формируя в ладони огненный шар. Авось, сумею зажарить кабанчика.

Чудовище сделало очередной шаг, и я, не целясь, метнул ему в рожу своим файерболом. Раздался не крик, а какой-то визгливый вой, словно раскаленным железом ткнули в живое мясо. Дымок потянулся от его кожи, а черная слизь на лице забулькала и стала сворачиваться, словно вареный белок. Эсэсовец отшатнулся, закрываясь руками, на которых начала обугливаться кожа.

— Работает, Ванька! — радостно закричал я. — Еще повоюем!

Ублюдок выл и сипел, а снаружи яростный штурм запертой двери достиг своего апогея. Слышался уже не скрежет, а мощные удары — уродцы бились в дверь, раскачивая шкаф. И тут вдруг мой огненный мячик дрогнул, померк, а затем и вовсе погас — этому гаду как-то удалось с ним справиться.

В темноте, освещенной теперь только слабым светом магического светляка, я увидел, как фигура в углу медленно выпрямилась. Его обожженное лицо исказилось в гримасе абсолютной и бездонной ненависти. И тут же установившуюся тишину разорвал оглушительный удар. Дверь с треском подалась внутрь, шкаф упал на бок, и в проеме, возникли тёмные силуэты. Десятки голодных глаз загорелись в темноте.

У меня сжалось сердце. Казалось, это конец. Но в следующую секунду все эти твари, словно по команде, замерли и… покорно расступились. В проеме появилась ещё одна фигура. Коренастая, худая и горбатая, с непомерно большими руками и головой. Она шла медленно, не спеша, и в тишине было слышно лишь мягкое шлепанье её босых ног по бетону, да клацанье острых когтей.

Я думаю, вы уже догадались, кто это был? Конечно же братишка Лихорук, могучий злобный дух — злыдень, о котором я думать забыл во всей этой круговерти. В одной из его глубоких глазниц под выпяченными надбровными дугами горел маленький, злой огонёк. Но он был гораздо ярче, чем у всех остальных тварей, словно далёкое зелёное солнце.

Он остановился на пороге, а его голова повернулась в сторону эсэсовца. Оберштурмбаннфюрер в углу зашипел, но не в ярости, а почти что подобострастно, низко наклонив голову. Лихорук в ответ презрительно рыкнул, а затем распахнул свою огромную пасть и шумно втянул в себя воздух.

Конечно, это только со стороны могло показаться что он втягивал просто воздух, а в магическом зрении было прекрасно видно, как злыдень, словно мощный пылесос, высасывает из окружающих тварей их силы.

Эсэсовец, только что излучавший зловещее превосходство, вдруг замер, словно почувствовав, что что-то пошло не так. Его уродливая, да еще и основательно обугленная физиономия исказилась не ненавистью, а животным, примитивным ужасом.

Из его горла вырвался какой-то булькающий, захлебывающийся визг, полный такого дикого отчаяния, что по спине пробежали мурашки. Но жалко мне его не было — гад по праву получил то, что заслужил. Он инстинктивно отшатнулся, прижимаясь к стене, его длинные пальцы с почерневшими ногтями беспомощно заскребли по бетону.

Остальные твари, продолжающие торчать в проеме двери, словно окаменели. Их яростный рык и скрежет моментально сменились тихим, жалобным повизгиванием. Голодные огоньки в их глазницах померкли и заморгали, как плохие лампочки, а тела, еще секунду назад готовые к прыжку, начали мелко-мелко дрожать, сотрясаясь в такт нарастающей вибрации, что исходила от злыдня.

Твари, постепенно лишаемые сил, начали разрушаться. Этот процесс был не стремительным, а мучительно медленным, как таяние грязного снега. Уродцы у дверей начали падать один за другим. Их кожа сморщилась, будто бумага в огне, кости трещали и ломались под собственной тяжестью.

Один из них попытался вцепиться в дверной косяк, но его пальцы рассыпались в труху, а сам он осел на колени и «заплакал» — из пустых глазниц хлынула черная, густая жижа, похожая на чудовищные жуткие слезы.

Эсэсовца процесс разложения тоже не миновал — его черная «жидкая» плоть начала буквально «вскипать». В его глотке булькнул невнятный стон, больше похожий на предсмертный хрип.

— Nein… nein… — вырвалось у него.

Он пытался сделать шаг назад, но его ноги уже не слушались — они теряли форму, расплываясь в вязкую кашу. «Тени» под его кожей зашевелились, как черви, вырываясь наружу аспидно-черным дымом, который с непередаваемы блаженством втягивал в себя Лихорук.

Я видел, как кожа эсэсовца начала стекать с костей, как расплавленный пластик. Он уже не кричал, а лишь хрипел, захлебываясь собственной распадающейся плотью. От его подручных тварей и вовсе мало что оставалось — они оседали на пол жидкими, зловонными лужицами, которые тут же начинали сохнуть и испаряться, тоже поднимаясь к пасти Лихорука тонкими струйками черного дыма. Воздух наполнился смрадом тления, смешанным с запахом древней забытой магии.

Но самое жуткое было то, что я «чувствовал» каждую каплю их силы, всю ту тьму, что Лихорук вобрал в себя. В груди зажглось — будто мне влили расплавленный металл прямо в сердце. Кровь в висках застучала так, что чуть не лопнули сосуды.

По телу разлилась волна странного жара, но не обжигающего, а живительного. Сквозь усталость и боль, съедавшие меня, прорвалась чужая, дикая сила. Она была грубой, необузданной, но до боли знакомой.

Старая магическая клятва, когда-то связавшая меня с этим злыднем, сработала как надо — часть той мощи, что он поглощал, перетекла ко мне. Я ощутил, как наполняется резерв, а по энергетическим каналам бежит «расплавленный свинец», наполняя меня силой.

Туман перед глазами рассеялся, а в ушах перестало звенеть. Через несколько секунд от преследующей нас орды не осталось и следа. В углу, где еще недавно восставал из кровавой каши кошмарный эсэсовец, лежала маленькая кучка пепла. Лихорук, управившись с делом, с удовлетворением причмокнул губами, и его огромная пасть закрылась с громким клацаньем зубов.

Затем он повернул свою страшную башку ко мне. Огонь в его единственном глазе мигнул и погас. Тишина, наступившая после этого, была просто завораживающей. Я тяжело дышал, чувствуя, как поток чужой силы постепенно угасает, оставляя лишь приятную усталость.

— Ну, братишка, — произнёс я, — ну, молодец! Спасибо, родной! И как только додумался до такого?

— Ли-х-хорук ус-с-стал с-с-смотреть, как п-пратиш-ш-шка Ш-ш-шума ф-ф-фес-с-селитс-с-са. С-с-лыт-тень тош-ш-е с-с-сах-х-хотел. С-с-сила тёмная ф-ф-х-х-ус-с-стая, с-с-сладкая! И Лих-х-орук с-с-сыт, и п-п-ратиш-шке п-помох-х.

Лихорук постоял ещё мгновение, причмокивая губами, будто наслаждаясь послевкусием. Затем, не издав ни звука, он пропал — просто исчез, растворившись в тенях, словно его никогда и не было здесь.

— Командир… — хрипло позвал Ваня, всё ещё сидя прислонившись к стене. — Твой братишка так же легко мог и нас схарчить?

Я фыркнул, чувствуя, как напряжение последних минут начинает отступать.

— Нет, братишка Лихорук своих жрать не станет, — убедительно произнёс я. — Он же братишка…

— Ну-ну, — произнёс Чумаков, которого такое объяснение не совсем убедило.

Ваня попытался встать, опираясь на стену. Его лицо всё ещё было бледным, но выглядел он намного лучше.

— Свет… он вернулся? — спросил я, прикидывая, чем мы можем располагать в грядущей схватке с нацистскими колдунами

Он медленно поднял руку, и между пальцами на миг вспыхнул слабый, но чистый луч.

— Еле-еле… Но сила восстанавливается.

Я кивнул, подхватил автомат и протянул ему руку. Ваня оперся на неё, и мы вышли из «Pausenraum» осторожно, оглядывая каждый метр коридора. Никакие твари нас за дверью не поджидали. Только пыль и тишина, настолько глубокая, что казалось — само здание затаило дыхание.

— Куда теперь? — спросил Ваня, прижимаясь спиной к стене, чтобы перевести дух.

— Всё туда же — наверх, — сказал я. — Третий этаж…