Товарищ "Чума"#14 (Финал)

Глава 18

Владычица грёз сделала изящный жест рукой, представляя каждого.

— Пред тобой Великий Один, Одноглазый Странник, Отец Дружин, копьём Гунгнир пробивающий любые чары. Мудрость его бездонна, а ярость в бою — безгранична.

Старец кивнул, и его единственный глаз сверкнул, словно молния в грозовую ночь. Казалось, что этим глазом он видит все грядущие битвы и все жертвы, что мне придется принести.

— А это его могучий сын, чей молот высекает молнии и крушит твердыни врагов. Его клятва нерушима, а сила способна сокрушить даже горы. Тор — Повелитель молний.

Громовержец хрипло хмыкнул и сжал рукоять Мьёльнира так, что костяшки его пальцев побелели. Добродушие исчезло с его лица, сменившись мрачной готовностью к бою.

— И наконец, тот, кого в далеком и давно канувшем в Лету Египте звали «Силой Ра» и «Убийцей Врагов». Владыка копья, повелитель львов, бог-воин далеких пустынь, чья ярость холодна и безошибочна, как полуденное солнце. Анхур. Он не стал дожидаться забвения в песчаной могиле и предпочел приберечь свое копье для истинной, последней битвы.

Львиная голова медленно склонилась, приветствуя меня. Из могучей груди донесся низкий, глухой голос, больше похожий на отдаленный рык, но слова были четкими и ясными.

— Мир умирает иначе, чем предсказывали прорицатели, — произнес Анхур. Его изумрудные глаза сузились, оценивая меня. — Королева говорит, ты умеешь сражаться. Надеюсь, она не ошибается.

Я склонил голову перед триадой божественной мощи, собравшейся в этой пещере. Дух захватывало от осознания, что легенды и мифы древнего мира стоят теперь передо мной, и мы плечом к плечу пойдём с ними в последнюю битву.

— Но наша пещера воинов — не единственное убежище в моих владениях, — голос Маб смягчился, утратив воинственные нотки. — Сила — это не только меч и молот. Пойдем дальше, товарищ Чума. Есть те, чьи сердца устали от битв, но чья мудрость и память не менее ценны для нашего дела.

Мы покинули грот, оставив троицу богов у чёрного источника, и свернули в другую галерею. Воздух здесь был иным: тёплым, влажным и пряным, наполненным ароматом цветущих растений и свежевскопанной земли. Своды галереи быстро сменились ажурной аркой, ведущей в огромный сад под открытым небом. Над головой сияло «собственное» ласковое солнце Волшебной страны.

Среди грядок с невиданными плодами и цветами, источающими фосфоресцирующий свет, возилась фигура. Это была женщина зрелых лет, полная жизненной силы, с добрым, но усталым лицом и руками, испещренными землей. Её простые одежды казались сотканы из самой зелени.

Рядом с ней, в тени дерева с серебряными плодами, сидело еще одно антропоморфное божество с зооморфными чертами — худощавый, с головой ибиса. Он склонился над свитком, в котором что-то чертил заостренным тростниковым пером.

— Встречайте, — произнесла Маб, и в её голосе впервые прозвучала настоящая нежность. — Деметра, дарительница жизни и хлеба, и Тот, хранитель знаний и слов.Они предпочли гостеприимность моих садов, лесов и полей мертвой тишине забытых людьми алтарей.

Деметра поднялась, вытирая руки о передник, и её взгляд, полный материнской заботы, встретился с моим.

— Новый гость, Маб? — Её голос звучал как шелест созревших колосьев. — Добро пожаловать! Здесь тебе не навредят, и всегда будут рады.

Тот отложил перо и кивнул с невозмутимой учтивостью древнего писца.

— Его разум полон вопросов, — произнес ибисоголовый бог. — Это хорошо.

— Как же так вышло? — не удержался я, оглядывая это странное собрание забытых божеств. — Вы — силы природы, духи стихий и защитники своих народов. Как мир смог отказаться от вас?

Один, вышедший из грота вслед за нами, опёрся на копьё. Его единственный глаз затуманился.

— Сила бога жива, пока жива вера в него. Пока у него есть паства. А потом… потом он становится мифом. Сказкой. А затем и вовсе забытым именем в пыльной древней книге.

— Мир от нас не отказался, — произнесла Деметра. — У него отняли выбор. Всё началось с идеи Единства. Единый Бог. Единая Истина. Единый Порядок. И никакой свободы…

— Но ведь Создатель всегда ратовал за свободу выбора… Или не так? — спросил я.

— Создатель — да, — жестко ответил Один. — Но его давно никто не видел… Очень давно. Возможно, он ушёл творить новые реальности, совершенно не похожие на нашу, а возможно, просто решил отдохнуть от суетности этого мира.

— Тогда кто же это всё сделал?

— «На хозяйстве» остались верные слуги, — мягко произнесла Деметра. — Они говорили о любви и смирении, но в итоге приходили с мечом и огнём. Наши храмы рушились, наши жрецы замолкали, наши мифы объявлялись сказками для непослушных детей.

— Это был соблазн. — Качнул птичьей головой Тот. — Один закон, один заступник на Небесах, один набор правил. Мы же требовали от них большего: чувствовать природу, понимать циклы, видеть божественное в каждом ручье, в каждом дереве, в каждом камне.

— Мы требовали, — прогудел Один, — чтобы человек постоянно превозмогал самого себя, старался прыгнуть выше головы, чтобы он сумел, в конце концов, встать на одну ступень с нами — с «природными» богами. А в идеале — стать настоящим Творцом. Ведь Создатель сотворил людей по своему образу и подобию. Но это сложно. Людям было проще повесить всю ответственность за собственное малодушие на кого-то другого и просто следовать правилам, которые за них придумали. А вот после смерти им обязательно воздастся… Сложнее быть свободным и нести за эту свободу ответственность прямо здесь и сейчас!

Тот поднял своё тростниковое перо, и его безмятежный голос прозвучал, как сухой шелест страниц:

— Процесс был системным и поступательным. Сначала наша магия, магия природы и её циклов, была объявлена «низшей», затем — «нечистой», а потом и вовсе «дьявольской». Наши имена стали именами врагов в их новой, упрощённой картине мира: либо ты с нами, либо ты демон. Третьего не дано.

Я смотрел на них — на богиню, чьи руки пахли землёй, на бога-писца, на воина с молотом и одноглазого провидца. Они не были демонами. Они были… альтернативой. Другим путём, который человечество когда-то отвергло, соблазнившись простыми ответами.

— Но почему они сделали всё это? — спросил я. — Ведь они тоже дети Создателя. Разве они не должны были защищать свободу и волю?

Маб усмехнулась, и в её смехе звенели колокольчики тысячелетней обиды.

— О, мой дорогой мальчик! Ангелы — существа иерархии и порядка. Для них появление единой догмы, единого правила было величайшим благом. Хаос тысячи богов, духов и культов они считали ошибкой, которую нужно было исправить. Они увидели в этом шанс навести, наконец, идеальный порядок в несовершенном, с их точки зрения, творении Создателя. И они выковали новый мир — мир без нас. А их собственная гордыня и высокомерие по отношению к людям, так ярко проявившиеся в бунте Люцифера, нимало им в этом помогли.

Один мрачно подтвердил:

— Те же из ангелов, кто был не согласен с таким подходом, тоже были объявлены мятежниками и низвергнуты с Небес. Но они не пожелали присоединиться к Люциферу и в итоге тоже сгинули, лишенные притока сил. А вот остальные с энтузиазмом принялись за работу. Так что теперь у людей на сегодняшний момент есть лишь два выбора: слепое служение небесной канцелярии или продажа души адской бюрократии. А мы… мы стали нежелательными призраками, лишними в этом новом «упорядоченном» мироздании.

— А преисподняя стала свалкой для всего, что они не могли или не хотели понять, — добавил одноглазый бог.

— Но Ад — не единственное место силы вне их рая, — произнесла Маб. — Мой мир снов и грёз, моя Волшебная Страна, существовала всегда на грани реальностей. И пока люди спят и мечтают, я буду предлагать им альтернативу. А они, — она кивнула на богов, — нашли здесь убежище, потому что я не требую от них слепого поклонения. Я лишь даю приют. И мы ждём своего часа.

Воцарилось тяжёлое молчание, нарушаемое лишь журчанием воды в саду Деметры. Картина была чудовищной и, что пугало больше всего — абсолютно логичной. Это была не громкая битва, а тихая, холодная война на уничтожение, растянувшаяся на столетия и тысячи лет. Война, которую старые боги проиграли, потому что сначала даже не поняли сразу, что она идёт.

— И что теперь? — наконец выдавил я.

— Теперь? — Переспросила Маб, и её глаза сверкнули ледяным огнём. — Теперь мы выходим из тени. Пока ангелы и демоны заняты своей вечной вознёй друг с другом, они почти забыли о нас. Почти. Они думают, что мы — всего лишь жалкие пережитки былой эпохи. И пока они играют в свои игры, не замечая ничего — мир оказался на краю уничтожения. И спасти его на этот раз будет сложно, если вообще возможно…

— Но час, который мы все ждали, уже настал с твоим приходом, — уставился на меня своим пронзительным глазом Один. — Ибо, если сам Закон Мироздания решил стереть этот мир, значит, у нас больше не будет шансов напомнить о себе.

— Да, конец света близок… — пробормотал я, чувствуя ком в горле.

Одноглазый бог печально улыбнулся, будто вспоминая давно ушедшие времена.

— Именно так. Даже Великие Законы Мироздания трещат по швам. Древние пророчества сбываются одно за другим. Все нити судьбы ведут к одной точке, и эта точка находится именно здесь и сейчас. Возможно, именно твоя встреча с нами и является последней попыткой вернуть баланс миру перед концом времен.

Я почувствовал, как моё сердце забилось быстрее. Казалось, само пространство вокруг стало плотнее, словно сжимаясь вокруг нашей группы. Королева Маб коснулась моего плеча. Её пальцы были холодны, как лунный свет.

— Пойдём, — сказала она тихо, и в её голосе не было места возражениям. — Есть нечто, что ты должен увидеть.

Она повела меня прочь от богов, вглубь своих владений. Мы шли по залам из сновидений и тропинкам, сплетённым из забытых детских грёз. Стены вокруг переливались и меняли очертания, то уплотняясь до мраморных сводов, то растворяясь в звёздной пыли. Я не спрашивал, куда мы идём. Ответ витал в воздухе, тяжёлый и неизбежный, как предчувствие.

Наконец мы остановились перед аркой, высеченной из чёрного базальта. За ней открывался зал, от которого перехватило дыхание. Он был бесконечно высоким, и его своды терялись в сумраке. В центре, на возвышении, стоял один-единственный хрустальный саркофаг, и от него исходил мягкий, мерцающий свет, освещавший стены, покрытые фресками невиданных существ и забытых битв.

Маб сделала шаг вперёд, и её строгая, вечно насмешливая осанка вдруг сломалась, сменившись безмерной усталостью и древней, как сам мир, печалью. Она подошла к саркофагу и положила ладонь на холодный хрусталь.

— Мой муж, — прошептала она, и её голос, обычно звонкий, как лёд, теперь был глух и полон боли. — Оберон. Повелитель Лесов, Хранитель Дикой Охоты. Падший в одной из первых битв, на заре времён, когда новый порядок только показывал свои когти.

Я посмотрел сквозь идеально прозрачный гроб. Там лежал мужчина могучего сложения с черными длинными волосами, слегка побитыми сединой. Черты его лица были одновременно и благородны, и дики. Он не казался мёртвым — скорее, спящим. На его губах застыла тень улыбки, а на мощной груди покоились руки, сжимающие рукоять меча.

— Я пыталась… — Голос Маб дрогнул, и в воздухе заплакали невидимые колокольчики. — Я пыталась вернуть его бессчётное количество раз. Искала его душу в водах Леты, взывала к Ткачихам Судеб, заключала сделки с такими Силами, о которых даже вспоминать страшно… Но мы, боги, не как люди. Наши души не перерождаются. Мы рождаемся однажды и живём вечно. И если нас уничтожают… нас больше нет. Нас нельзя воскресить, нельзя призвать обратно. Наша смерть — окончательна и бесповоротна.

Она обернулась ко мне, и по её лицу, прекрасному и нечеловеческому, текли серебряные слезы, застывая на щеках алмазной изморозью.

— Он был первым, кого я потеряла. И самым главным. Ангелы отняли у меня не просто самого любимого и дорогого — они отняли у мира его первобытную дикость, его непредсказуемость, его ярость и его радость. Я уже давно оплакала Оберона… А его тело… Я хочу отдать его тебе…

— Мне? — выдохнул я, и мир вокруг поплыл. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Отдать мне тело древнего бога? Зачем? Я всего лишь человек, случайно затянутый в игры сил, которые мне не подконтрольны. Мысль была настолько чудовищной и неожиданной, что я не мог вымолвить больше ни слова.

Маб покачала головой, и её алмазные слёзы рассыпались в воздухе.

— Не тебе, мой друг, — поправилась она, и в её голосе снова зазвучала привычная твёрдость, сквозь которую всё же пробивалась бездонная грусть. — Тому, кто прячется внутри тебя. Первому Всаднику. Чуме. Это ему нужна новая оболочка. Тело бога может вынести ту силу, что несёт в себе его сущность. Оно не рассыплется в прах, как обычное смертное тело.

Она выпрямилась, и её фигура снова обрела царственную неумолимую стать.

— Но за это, он должен принести мне нерушимую клятву: в грядущей битве, что решит судьбы мироздания, он выступит на нашей стороне.

Внутри меня всё замерло, затем я услышал его «голос» в своей голове.

— Уступи… Я буду говорить с ней.

Я закрыл глаза, сделал глубокий, дрожащий вдох и отступил, позволив Первому Всаднику управлять моим телом. Ощущение было сродни падению в ледяную пропасть. Когда моё сознание, моя воля, моё «я» ушло в глубину, уже он открыл мои глаза.

— Говори, Королева Теней и Снов, — произнёс Всадник моими губами. — Я слушаю.

Маб не отступила ни на шаг, лишь её «хрустальная» аура полыхнула так, что стало больно глазам.

— Клятва, Всадник! — её голос звенел, не оставляя места для возражений.

Она сделала шаг вперёд, и её пальцы, тонкие и бледные, провели по поверхности хрустального гроба. За ней, сквозь идеальную прозрачность, улыбался вечным сном древний, но мёртвый бог.

— Поклянись мне самой природой своего существования. Поклянись тишиной, что воцаряется после мора. Поклянись пустотой вымерших деревень и холодом очагов, в которых больше не разводят огонь. Что в час последней битвы, ты будешь сражаться на нашей стороне.

Внутри тела, которое я теперь лишь отдалённо ощущал, что-то шевельнулось. Древняя сила, апокалиптическая сущность, оценивала условия, а я уже чувствовал, что он согласится.

— Клянусь! — коротко, но веско произнёс он. — И пусть Великое Равновесие будет моим свидетелем!

Воздух в пещере сгустился и задрожал, словно подтверждая незыблемость этих слов, а затем на мгновение озарился яркой вспышкой, которая отпечаталась на моей сетчатке. Маб удовлетворенно кивнула, и выдохнула с облегчением.

— Договор скреплён! — прошелестел её голос, и в нём снова зазвенели те самые невидимые колокольчики.

Её бледные пальцы пробежались по прозрачной крышке саркофага, которая беззвучно растаяла, открыв могучее тело Оберона.

— Готовься, Всадник, — глухо произнесла Хозяйка Зелёных Холмов, — Твоё нынешнее вместилище ждет тебя.

Я почувствовал, как сущность Чумы внутри меня напряглась, собравшись в тугой узел. Я остро чувствовал одолевающие его сомнения, но отступать было некуда — клятва уже принесена. Маб подняла руку. В её ладони собрался свет, но не тёплый и живой, а холодный и безжалостный, словно свет умирающей звезды. И она направила его мне в грудь.

Боль была чудовищной, словно сила Владычицы фей вырывала из меня Чуму «с кровью и мясом». Слишком поздно я осознал, что быть сосудом Первого Всадника — это не просто дать приют какой-то там неприкаянной душе. Нет! Чума сросся с каждой клеточкой моего тела, с каждым нервным окончанием.

Ведь он, по сути, уже был мной, а я — им. Мы были едины, хоть мне и удалось с огромным трудом сохранить собственное сознание. Его уход был не просто извлечением, а настоящей ампутацией, причем совершенно без наркоза, частички моей собственной души.

Я ощущал, как та самая апокалиптическая сила, что медленно прорастала во мне, рвется наружу, разрывая на части не только мою душу, но и плоть, и само сознание. Чума цеплялся за меня, как за часть самого себя, заставляя нас болезненно агонизировать.

Неожиданно из моей груди, прямо из сердца, потянулась к саркофагу струя чёрного маслянистого дыма, смешанного с яркими искрами моей жизненной силы. Я чувствовал, что это и есть он — Первый Всадник, вырывающийся на свободу.

После того, как чёрная дымка была полностью из меня извергнута, она зависла в воздухе, злобно пульсируя в такт биению моего сердца.

Спустя пару ударов, она резко рванула к телу Оберона. Еще мгновение — и она влилась в него через слегка приоткрытые уста мертвого бога. А затем тело в гробу вздрогнуло. Пальцы рук, до этого неподвижные, стиснули рукоять меча. Закрытые веки дрогнули и медленно открылись. В пустых незрячих глазах вспыхнул огонь новой жизни.

Оберон сел и повернул голову. Его взгляд скользнул по мне, а затем остановился на Королеве Маб.

— Клятва дана! — Прогремело эхом по древней усыпальнице. — И она будет исполнена!

Маб смотрела на ожившее тело Оберона со слезами на глазах, на её лице отражалась безмерная и всепоглощающая скорбь.

А я стоял, покачиваясь, пытаясь постепенно прийти в себя. Боль утихла, сменившись леденящей пустотой и каким-то оцепенением. Впервые за долгое время я был избавлен от чьего-либо присутствия в своей голове. Один. Совершенно один: без «внутреннего голоса», без второго «я». Отныне я был по-настоящему свободным.