Товарищ "Чума"#14 (Финал)

Глава 14

Интерлюдия 2

Третий Рейх.

Родовой замок

Вилиготенов.

Черный внедорожник «Вранглер» в сопровождении автомобилей охраны медленно приближался к цели своей поездки — древнему замку, приютившемуся на уступе горы. Казалось, что его заснеженные башни, высеченные из тёмного камня, упираются своими шпилями в низкое хмурое небо.

Генрих Гиммлер расслабленно откинулся на кожаном сиденье, а его тонкие пальцы сомкнулись на портфеле с гербом СС. Он прищурился, разглядывая через заиндевевшее стекло надвигающийся силуэт средневековой твердыни. Замок не поражал изяществом, даже наоборот — он подавлял.

Это была не сказочная мишура всевозможных новоделов, а суровая, аскетичная твердыня, сложенная из грубого камня, почерневшего от времени и непогод. Узкие, словно бойницы, окна глухо смотрели в долину. Ничего лишнего, ничего, что говорило бы о комфорте — только мощь, возраст и неприступность для врагов.

Гиммлер всегда чувствовал лёгкий, почти детский трепет, в отношении подобных мест. Он действительно считал их не иначе, как древними святилищами, местами силы, где, как он верил, хранились тайны древних ариев. Этот мрак, эта гнетущая атмосфера были для него не признаком упадка, а доказательством подлинности, свидетельством прикосновения к настоящей дохристианской истории германского духа.

Скрип тяжёлых кованых ворот, и кортеж нырнул в тесный замковый двор-колодец. Гиммлера внезапно охватило странное чувство. Гул моторов, мгновенно усиленный каменными стенами, стал оглушительным, но также быстро затих, поглощенный давящей тишиной, воцарившейся следом.

Свет снаружи почти не проникал сюда; высокие стены, поросшие влажным мхом, вздымались вверх, ограждая клочок серого неба. Воздух стал холодным, спёртым, пахнущим столетиями пыли, сыростью и камнем. Здесь, в этой каменной ловушке, рейхсфюрер СС почувствовал себя одновременно защищённым и пойманным в капкан.

Это ощущение глубокой изоляции от внешнего мира, погружения в иное, сакральное измерение, льстило его мистическому мироощущению. Он был в самом сердце тайны, в утробе германского мифа. Его сердце учащённо забилось — не от страха, а от предвкушения встречи с оракулом, хранителем «унаследованной памяти» его расы. И именно он, Генрих Гиммлер, приложил к этому руку — разгадал эту тайну, и поведал о ней всему миру.

Машина замерла. Адъютант бросился открывать дверцу. Гиммлер поправил пенсне и вышел, стараясь придать своему невысокому ростику больше величия. У массивных дубовых дверей с коваными накладками, украшенными солярными символами, его уже ожидали двое.

Рудольф Левин, гениальный учёный, совсем недавно ставший еще и магом, вытянулся в безупречном нацистском приветствии, его лицо выражало подобострастие и ответственность. А рядом с ним, отбросив тень на каменные плиты, стоял сам хозяин замка — Карл-Мария Вилигут.

Старик не салютовал. Он стоял неподвижно, опираясь на резную деревянную трость. Его пронзительные и не по возрасту яркие глаза, сверкавшие из-под густых бровей, делали его образ похожим на всеведущего жреца, неожиданно вышедшего из глубины веков.

— Генрих, мой мальчик, ты приехал! — Голос Вилигута был низким и глуховатым, но твёрдым, никакого старческого дребезжания. Гиммлер отметил, что старик помолодел еще сильнее, чем в их предыдущую встречу. — Прости, я знаю, как ты загружен. Но это дело, не терпящее отлагательств!

Гиммлер кивнул, сдерживая внутреннее волнение. Краткое рукопожатие, после чего Вилигут развернулся и, не говоря более ни слова, двинулся внутрь замка. Левин жестом пригласил шефа эсэсовцев следовать за стариком. Тяжёлые двери закрылись, поглотив их, и замок вновь замкнулся в своём вечном молчании.

Переступив порог, Гиммлер словно шагнул сквозь время. Его обдало волной теплого, спёртого воздуха, густо пропитанного ароматами воска, старого дерева и незнакомых, терпких трав. Вместо электричества их встречал трепещущий свет магических факелов, закрепленных в черных железных кольцах на грубо отесанных стенах. Их длинные тени метались по каменной кладке, оживляя лики стёртых временем рунических фресок.

Под ногами поскрипывал камень, протёртый за столетия до гладкости. Гиммлеру казалось, будто он идёт не по коридору, а по артерии гигантского каменного существа, спящего под толщей гор. Он с почтительным благоговением взирал на грубую утварь, развешанное по стенам оружие эпохи благородных рыцарей, на шкуры медведей на полу, на закопчённые знамена — всё эти подлинные исторические реликвии грели ему душу.

Здесь, в этом подземелье древнего замка Вилиготенов, всё казалось ему более реальным и истинным, чем блеск его собственного кабинета в Берлине. Вилигут, не оборачиваясь, вёл их по лабиринту узких переходов. Наконец он остановился перед низкой, покрытой резьбой дверью и толкнул её.

Комната, в которую они вошли, была сердцем замка. Здесь царил хаотический порядок учёного безумия. На массивном столе, заваленном пергаментными свитками и потрёпанными фолиантами, стояли реторты и тигли, в которых тихо кипели жидкости странных цветов. Стены были уставлены стеллажами с банками, где в мутных растворах плавали неясные биологические образцы, и книгами в кожаных переплётах с застёжками — здесь престарелый обергруппенфюрер СС возрождал едва не утраченное высокое магическое искусство своих великих предков.

В дальнем углу подвальной алхимической лаборатории Вилигута, прямо в толще каменной стены, был выложен глубокий камин. В его чреве пылало жаркое, почти живое пламя. Оно не просто горело — оно танцевало, отбрасывая на стены и потолок подвижные тени, которые складывались в мимолётные, пугающие узоры: когтистые лапы, оскаленные пасти и знаки, которые Гиммлер смутно узнавал из древних рунических манускриптов.

Жар от огня был сухим и обжигающим, он рассеивал вечную сырость подземелья, наполняя воздух густым ароматом потрескивающих поленьев. Напротив портала камина, в своего рода зоне для приёма гостей, были расставлены три массивных кожаных кресла. Их темно-коричневая кожа, потёртая и блестящая от времени, была украшена тиснёным орнаментом — всё теми же солярными символами и рунами.

Кресла выглядели невероятно древними, будто ими пользовались ещё легендарные предки Вилигута — участники магических войн, и казалось, что они вросли в каменные плиты пола. Перед ними стоял низкий столик из морёного дуба, на котором была составлена спартанская, но подобранная с намёком закуска: грубый чёрный хлеб, копчёное мясо в глиняной миске и кувшин с темным, почти чёрным хмельным мёдом. Рядом стояли три ритуальных рога, оправленных в серебро с рунической вязью.

Старик приглашающим жестом указал Гиммлеру на кресло по центру, а сам тяжело опустился от него по правую руку.

— Присаживайся, Генрих. Подкрепись. — Его голос зазвучал ещё глуше, сливаясь с потрескиванием поленьев.

Гиммлер послушно сел, с наслаждением ощутив, как мягкая, проминающаяся кожа приняла его форму. Он взял предложенный рог. Мёд был крепким, терпким, но прекрасно согревал после морозной уличной свежести.

— За Победу, мой рейхсфюрер! — поднял свой рог Вилигут. — За рассвет, который мы явим миру! За возрождение древних традиций, что были попраны!

— За Тысячелетний Рейх! — откликнулся Гиммлер, сделав большой глоток. Напиток разлился по жилам животворным теплом.

Рудольф Левин, заняв третье кресло, молча поддержал тост, его взгляд блуждал между своим могущественным патроном и ещё более могущественным учителем. Вилигут опустошил рог до дна и поставил его на стол с сухим стуком. Пламя камина отразилось в его глазах, сделав их похожими на раскалённые угли.

— А теперь к делу, ради которого я тебя позвал, мальчик мой… — Старик откинулся на спинку кресла, сплетя пальцы. Вся его дружелюбная патриархальность мгновенно испарилась, уступив место ледяной, пронзительной серьёзности. — Наше детище было разрушено…

Гиммлер замер, его пальцы непроизвольно сжали ручки кресла, старая кожа заскрипела.

— Я знаю, Карл. Кто это сделал? Агенты НКВД? Русские диверсанты?

— Хуже, — качнул головой Вилигут. — Это были не простые смертные — маги. Русские маги! И что самое скверное, их поддерживает кто-то с нашей стороны…

— Измена? — сухо поинтересовался рейхсфюрер.

— Измена, — этом отозвался старик, поведав своему высокопоставленному «ученику», о подробностях нападения и о своём поспешном бегстве.

Вилигут замолчал, словно вновь пережил все произошедшее.

— Мне горько, камрады, — с непередаваемой горечью в голове произнёс он, — что я сбежал, не успев предупредить Рудольфа… Прости меня, старого дурака, мой мальчик… Если, конечно, сможешь. Я трус и подлец…

Он набрал в грудь воздуха, чтобы продолжить, но его резко перебил Гиммлер:

— Не терзай себя понапрасну, Карл! Твоя жизнь тебе уже не принадлежит — она слишком бесценна для Рейха! Твоя гибель стала бы катастрофой для всех нас. Но если бы вы погибли вдвоём… — Рейхсфюрер сделал многозначительную паузу, на мгновение его глаза встретились с потухшим взглядом старого колдуна. — Одна смерть — уже трагедия, две — это конец всех надежд! Без вас обоих Рейх был бы обречён! Окончательно и бесповоротно! Вы оба хотя бы это осознаёте?

Старик, бледный от душевных терзаний, медленно кивнул. Логика рейхсфюрера была безжалостной, железной и безупречно-арийской. Жертва ради высшей цели. Он, скрепя сердце, согласился с доводами Гиммлера.

Взгляд же самого рейхсфюрера СС переключился на третьего участника произошедшей трагедии, на того, кто оказался в самой гуще событий.

— Руди, дружище, — обратился к нему Гиммлер, и его голос прозвучал неожиданно мягко, почти по-отечески. — Что же с тобой там произошло? Я вижу пугающую пустоту в твоих глазах и… Страх? Что эти русские сделали с тобой сделали?

Левин оторвал взгляд от огня и поднял глаза на рейхсфюрера СС. В его глазах не было страха, лишь глубокая и всепоглощающая отрешённость.

— Страх?.. Нет, майн рейсфюрер… — Его голос был хриплым, словно в горле стоял ком. — Отдать жизнь за Фатерлянд — мечта любого настоящего арийца! Но… — Голос Левина окончательно сел.

— Но? Говори же, Руди! — произнес Гиммлер. — Я хочу понять, что тебя гложет?

— Но, — откашлявшись, продолжил Левин, — до самого последнего момента я не понимал всей опасности. Силы, что обрушились на нас, были вне всякого понимания. Я думал, мы имеем дело с русскими диверсантами, пусть и одарёнными… К тому же, на нашей стороне, хоть и негласно, выступили сами Всадники Апокалипсиса — Война и Голод. И что же могло мне угрожать? — Он горько усмехнулся. — Я не мог даже предположить, что один из нападавших окажется… — Левин резко замолчал — у него перехватило дыхание. Он машинально посмотрел на Вилигута, ища поддержки, и старик мрачно кивнул:

— Говори уже как есть, мой мальчик.

— Это был Чума… Первый из Всадников!

— Не может быть! — возбуждённо воскликнул Гиммлер. — Ведь всадники не могут явно вмешиваться в дела людей! Или я чего-то не знаю? — Нахмурился рейхсфюрер.

— Всё так, Генрих, — прокаркал старик, — только с этим Первым… с ним, как оказалось, не всё так просто…

— Ну, так объясните мне, в чем проблема? — жестко потребовал Гиммлер.

— Он… он… каким-то образом скрывал свою суть… — продолжил Левин, вновь уставившись в огонь, словно тот действовал на него гипнотически. — Он появился в образе гигантского змея, играючи преодолев все ловушки и преграды… Даже то заброшенное крыло… — Он сглотнул, и его кадык судорожно дёрнулся.

Но его никто не пребивал, ни старик, уже слышавший от Рудольфа эту историю, ни Гиммлер, для которого она являлась чуть ли не откровением — шутка ли, к их борьбе за место под солнцем вмешались даже Высшие Силы.

— А затем пришёл Война… Чума не сумел укрыться от его взгляда, и принял свой истинный облик. После чего Второй Всадник обвинил его в слабости и потребовал передать ему первенство в этой четверке…

— И⁈ — нетерпеливо воскликнул Гиммлер, глаза которого уже загорелись каким-то фанатичным огнём.

— Он не выстоял против Первого — и ему пришлось отступить. Но он захватил с собой меня, — признался профессор. — Только так мне удалось уцелеть.

Левин замолчал, его плечи ссутулились под тяжестью воспоминаний. Он снова взял рог и залпом выпил остатки мёда, словно пытаясь смыть с горла горький привкус поражения.

— Война… он отступил, — произнёс старый колдун, — но не из страха. Он отступил, потому что понял: противник всё еще сильнее.

Левин мрачно кивнул, словно подтверждая слова учителя.

— Война не терпит поражений, Генрих, — не останавливался колдун. — Он питается ими. Он отступил, чтобы стать сильнее. Чтобы вернуться, когда чаша весов качнётся в нужную сторону. Но тогда, в тот миг… его гордыня была уязвлена.

Гиммлер слушал, не дыша, с трепетом воспринимая эту реальность, где древние мифы оживали и вступали в схватку уже в самом сердце Рейха.

— И этот… Первый Всадник… зачем он разрушил твой институт? Каковы его настоящие цели? Сможем ли мы выстоять против него? — В голосе рейхсфюрера СС впервые прозвучала тревога, несовместимая с его статусом одного из самых могущественных людей Европы.

— Я не знаю, Генрих… — Старик виновато развел руками. — Не знаю…

Гиммлер откинулся на спинку кресла, пытаясь осмыслить только что услышанное. Русские маги, Всадники Апокалипсиса… Это была уже не та война, которую он представлял себе. Это была гораздо более древняя, грандиозная и ужасающая битва. Цену котрой он себе слабо представлял.

— И что теперь? — тихо спросил он, обращаясь больше к самому себе, чем к своим собеседникам. — Если даже Война отступает перед ним… что можем сделать мы?

Вилигут выпрямился. В его глазах, отражавших адское пламя камина, вновь вспыхнула знакомая Гиммлеру сумасшедшинка:

— Мы можем сражаться, Генрих. Сдается мне, не будь рядом Войны — Чума бы не проявил себя так явно. Я надеюсь на очередную встречу с Войной, где он объяснит нам, какой стратегии следует придерживаться дальше. Ведь за тысячи лет своего существования он выиграл не одну войну. Он — её астральное и физическое воплощение.

— К тому же, явно вмешиваться в нашу жизнь Всадники не могут, — поддержал старика профессор Левин. — А используя знания, что передала нам Верховная ведьма, а также древнее наследие Карла, мы одолеем всех врагов! — убежденно заявил он.

Гиммлер медленно кивнул, его пальцы нервно постукивали по ручке кресла. В его глазах бушевала внутренняя борьба между холодным рационализмом стратега и фанатичной верой адепта тайных знаний.

— Ты прав, Руди, — наконец произнёс он, и в его голосе вновь зазвучала привычная властность. — Если даже Высшие Силы вступили в нашу войну, это означает, что ставки возросли до небес. И наша победа станет воистину величайшим триумфом в истории человечества.

Гиммлер замолчал, обдумывая дальнейшие действия. Его лицо было бледным, но решительным. Адское пламя камина плясало в его очках, скрывая выражение глаз.

— Значит, действуем так, — произнёс он твёрдо, посмотрев на профессора, — Рудольф, нужно срочно продолжить новые исследования и восстановить утраченное. Тебе будут предоставлены все ресурсы, какие только потребуются.

— Яволь, майн рейхсфюрер! — отрапортовал Левин.

Затем взгляд Гиммлера упал на Вилигута:

— Ты, Карл, постарайся выйти на связь с Войной. Узнай, что ему понадобится, чтобы вступить в схватку снова, и на этот раз — победить.

Вилигут медленно кивнул, и в его глазах вспыхнул тот самый дикий и древний огонь, который так ценил Гиммлер.

— Будет сделано, мой рейхсфюрер! — заверил его старик. — Мы обязательно победим!

Воздух в подвале сгустился, и Гиммлеру показалось, что сама Тьма шевельнулась в дальнем углу подвала, словно подтверждая слова старого колдуна.