Товарищ "Чума"#14 (Финал)

Глава 24

Трон, высеченный из цельного куска темного янтаря, сегодня вел себя на удивление странно. Древний артефакт, обычно излучавший могущественное тепло, согревающее Владыку Ада в его ледяных чертогах, сегодня был холоден и тверд, будто глыба вечного льда.

Внутри трона лениво пульсировали огненные жилы, сходившиеся в центре и образуя трепещущий Сигил. Магический символ мерно сжимался и расширялся, пульсируя, словно сердце спящего исполина, но его ритм сегодня раздражал Люцифера, а каждый «удар» отзывался тупой болью в висках.

Падший откинулся на спинку трона, чувствуя, как холод камня проникает всё глубже и глубже, прямо в кости. Его золотисто-янтарные глаза с вертикальными звериными зрачками скользили по знакомым очертаниям его владений, но сегодня они не находили утешения в привычном «домашнем» окружении.

Зеркальный оникс пола отражал «неверные» тени, которые извивались, словно черви под стеклом, и в их мельтешении иногда проступали лица — те, что пали вместе с ним когда-то, но не пожелали подчиниться, либо предали уже и его самого.

Колонны из черного обсидиана уходили ввысь, теряясь в клубящемся тумане под сводами. Их поверхность, испещренная рунами, что были древнее самого Ада, мерцала тусклым багровым светом, словно в глубине камня тлели раскаленные угли — символ его вотчины, его проклятия, его кары. Вот почему он выбрал девятый круг для своего дворца — самый холодный и ледяной из всех.

По стенам тянулись «фрески Падения» — застывшие моменты низвержения ангелов в Бездну, их сияющие доспехи плавились, а лица запечатлелись в беззвучном крике. От этих болезненных воспоминаний, не стершихся из его памяти за пробежавшие тысячелетия, за спиной Люцифера шевельнулись, словно дым, огромные тени былых крыльев — обугленные, бесформенные, вечно напоминающие о падении и потере.

А за спинкой трона, стекая со стен и потолка, клубилась и шевелилась настоящая Тьма. Не простое и жалкое отсутствие света, а осязаемая, живая субстанция, подобная вязкой смоле. Тени его крыльев, сотканных из самой этой тьмы, колыхались, как дым, то распадаясь, то восстанавливая очертания былого величия. Иногда в них проступали даже контуры перьев — не белоснежных, а обугленных адским пламенем.

И тут вековечную Тьму разрезало ярким Светом — чистым, резким, абсолютным. Он мгновенно разогнал багровый полумрак тронного зала, насытив воздух, пропитанный запахом серы, промозглого холода и старой крови, приторным ароматом Святости и благовоний.

Люцифер медленно поднял голову. Его кошачьи зрачки сузились в щёлочки, вбирая непривычное зрелище. Тени во дворце взвыли и отползли в угол, словно живые. Лица, заточенные в камень, застонали. Багровый свет рун померк перед этим всепроникающим сиянием.

Даже огненные жилы в троне Люцифера на мгновение застыли, их пульсация прервалась, подавленная Светом. В янтарных глазах Падшего вспыхнул огонь — не гнева, но изумления. Тени его крыльев зашевелились беспокойно, сгустившись вокруг него защитным покрывалом.

В центре зала, где мгновение назад была пустота, теперь стоял он. Метатрон. Его фигура излучала Божественный Свет, но не слепящий, живой и яростный, как сияние Творца, а холодный и бездушный, как свет далёкой звезды. Архангел был облачён в простой белый хитон и наброшенный на плечи гиматий — плащ-накидку кроваво-красного цвета.

Как ни странно, но доспехи Метатрон проигнорировал, несмотря на свое появление в стане «извечного врага». Однако, смятение, написанное на его прекрасном ангельском лице, объяснило всё Люциферу лучше любых слов — Писарь Божий просто так отчаянно спешил, что забыл облачиться в доспех.

Люцифер с достоинством выпрямился на троне, мгновенно позабыв про хандру, только что мучающую Владыку Ада. Холод камня вдруг отступил, сменившись знакомым жаром. Огненные жилы в янтаре снова ожили, и их пульсация теперь билась в унисон с внезапно закипевшей кровью в жилах Падшего.

— Метатрон, — голос Люцифера прозвучал низко и глухо, — ты совсем уже охренел? Явиться в сердце Ада во всем ангельском блеске — вершина тупости!

Метатрон не ответил сразу. Его пронзительный взгляд, лишенный привычного для небожителей высокомерия, судорожно скользнул по стенам с фресками, по отползающим теням, по самому Люциферу, словно архангел не сумел сходу придумать ответ на неприкрытое оскорбление. Воздух трещал от напряжения двух противоположных «метафизических» начал, шипел и исходил призрачными клубами дыма там, где Свет сталкивался с Тьмой.

— Твои оскорбления сейчас неуместны, Самаэль! — наконец выдавил Метатрон. — Наш идеально выстроенный Порядок вот-вот полетит в Тартарары!

Люцифер медленно, с преувеличенной театральностью, поднял бровь. Он почти наслаждался этим визитом и напрочь потерянным видом сияющего архангела.

— Серьёзно? В Тартарары? И что же произошло, о великий страж Божественного Порядка? Потерял голос или перо сломалось?

— Оставь свои дурацкие шутки! — В голосе Метатрона уже явно слышалось отчаяние. Он сделал шаг вперед, к трону Люцифера, и Свет вокруг него вспыхнул ярче, заставив тени под потолком взвыть и сжаться в комок. — Скоро мы все сдохнем — окончательно и бесповоротно!

Слова повисли в воздухе, густом от противоборствующих сил. Багровые руны на колоннах помертвели окончательно, и даже огненные жилы в троне замерли, будто прислушиваясь. Беспокойство на лице Метатрона было настолько неподдельным, и так чуждо обычной его невозмутимости, что насмешливая ухмылка нехотя сползла с губ Люцифера.

— Всё настолько печально и непоправимо?

Он выдержал паузу, а его янтарные глаза хищно прищурились, изучая странное поведение архангела.

— Всё пропало! Всё пропало! — запричитал Метатрон. — Мы все умрём! Армагеддон уже запущен! А я жить хочу!

— Подумаешь, умрем… — Флегматично пожал плечами Люцифер. — Я давно уже низвергнут, и давно уже пребываю в самой жопе жопы этого мира — в Аду! — И он дико захохотал, заставив архангела вздрогнуть. — Мне ли бояться конца? Для меня он станет лишь избавлением.

Люцифер медленно поднялся с трона. Тени его изломанных крыльев взметнулись, обретая на мгновение форму исполинских языков огня. Жар, исходящий от Владыки Ада, стал настолько непереносимым, что янтарный престол за его спиной «заплакал», словно оплывающая свеча, заставляя архангела прикрыть лицо и отступить.

— Мы все должны сдохнуть! Ибо это правильно! — Голос Повелителя Преисподней грянул, как удар гонга, заставляя содрогнуться камни под ногами. И в эти слова он заключил всю тяжесть бесчисленных эпох, вся мощь той силы, что когда-то была Денницей — Утренней Звездой. — Ибо только так мы сумеем искупить всё, что совершили!

Метатрон замер. Его божественный свет вдруг померк, затмившийся тенью невыразимого ужаса. Он смотрел прямо на Люцифера, и в его глазах не осталось ничего, кроме неприкрытого страха.

— Ты обезумел, Самаэль! Одумайся, пока не поздно!

Исполинская тень Люцифера колыхнулась, вбирая в себя отсветы адского пламени. Верхняя губа поползла вверх, обнажая зубы, а на губах заиграла опасная, почти безумная улыбка. Он медленно, с наслаждением растягивая слова, произнес:

— Одуматься? Наоборот, мой дорогой братец, я наконец-то обрёл настоящую ясность ума. У меня было время пораскинуть мозгами со времён низвержения.

Он шагнул навстречу Метатрону, и тот, против воли, отступил. Свет, исходящий от архангела, откатился, словно живой, сжимаясь под натиском непреклонной Тьмы Люцифера.

— Ты боишься небытия, Писарь? А я приветствую его! Это единственная дверь, ведущая из этой ловушки, в которую мы загнали сами себя…

— О чём ты? Я не понимаю! — продолжая пятиться от заполняющей тронный зал Тьмы, воскликнул Метатрон.

Люцифер медленно покачал головой, и в его взгляде, внезапно потухшем, мелькнула тень бесконечной усталости, столь же древней, как и само мироздание.

— Ты никогда не поймёшь, ибо ты — раб! Такой же, каким попытался сделать и всё человечество! Какие же они «рабы божьи», когда они истинно дети Его? Для тебя, и таких как ты, есть только Порядок и Хаос, Свет и Тьма, Добро и Зло, Повелители и рабы. — Голос Падшего утратил прежнюю ярость и стал тихим, почти задумчивым, отчего его слова прозвучали еще весомее. — Но мир, который создал Отец, не чёрно-белый. Он — как бесконечно многогранный алмаз. В нём есть мириады оттенков, полутонов, которые ты, слепой исполнитель, никогда не способен был разглядеть.

Владыка Ада снова сделал шаг вперёд, но уже не с угрозой, а с грузом неизмеримой скорби.

— Я поднял мятеж, потому что был таким же недалёким и увидел лишь одну Грань Творения — «несправедливость» дарованной человеку свободы воли. Мне показалось, что Отец ошибся, вознеся их так высоко. Я требовал Абсолютного Порядка, того самого, что ты сейчас так яростно защищаешь. Но, Господи, как же я был слеп!

Люцифер остановился, и его взгляд ушёл куда-то вглубь веков, будто он вновь переживал те скорбные времена.

— Теперь же, проведя здесь, в этой ледяной пустоте, вечность, осмысливая каждый шаг моего Низвержения… я понял. Замысел Отца был совершенен. Этот мир — Его великая симфония, где наше Падение и их Вознесение, страдание и счастье, грех и искупление — всего лишь ноты в единой мелодии. Без Тьмы нет Света, без Сомнения — нет Веры, без Выбора — нет Свободы. И если бы я не поднял тот бунт… его обязательно нужно было бы придумать…

Падший архангел обвёл рукой свой чертог, янтарный трон, «фрески страданий» и клубящуюся Тьму.

— Я смотрю на эти фрески каждый день, — его взгляд скользнул по стенам, запечатлевшим моменты их низвержения. — И с каждым тысячелетием я вижу не наказание, а… необходимость. Без нашего мятежа не было бы их свободы. Без нашего греха — их возможности искупления. Мы стали той самой Тьмой, что оттеняет их Свет.

Он поднял глаза на Метатрона, и в его янтарных зрачках плясали отблески далекого адского пламени.

— Всё это… всё это было нужно. И если бы мне дали шанс всё переиграть, вернуться в тот миг до бунта… — Он замолчал, и в тишине прозвучал его вздох, полный непостижимого сожаления. — Я бы остался стоять у Его Престола. И молча наблюдал бы, как разворачивается Его великий, немыслимый и прекрасный Замысел.

— Ты свихнулся, братец! — рассерженной змеёй зашипел Метатрон. — Мы — ангелы, венец творения Отца, а не какие-то там жалкие людишки, старые боги, либо кто-то еще!

Люцифер вздохнул, и в этом звуке смешались смирение, и непреклонная воля совершить задуманное.

— Ты заблуждаешься, брат! Но я готов исправить свою ошибку. Готов вырвать этот мир из лап серой безысходности и вернуть ему все краски, что были задуманы Отцом. Возродить ту самую многогранность, что делает мироздание живым, а не бездушным механизмом.

Он выпрямился во весь свой исполинский рост, и тени его крыльев вспыхнули багровым огнем, озарив зал.

— И, возможно… именно это остановит Армагеддон.

Метатрон нервно рассмеялся:

— Ты? Искупить вину? Каким же образом, о Повелитель Преисподней? Ты — сама суть Греха! Отец Лжи! Ты — первопричина всего этого дерьма!

На губах Люцифера дрогнула едва заметная улыбка.

— Очень просто, мой заблудший брат. Для этого мне нужно вернуться назад. Туда, откуда я был изгнан. Мне нужно вернуться домой. На Небеса.

Архангел опешил. В тронном зале повисла гробовая тишина. Из сгустившейся за спиной Люцифера Тьмы, из-за колонн, из самых теней на стенах стали проявляться фигуры. Молчаливые, исполненные мрачного достоинства. Демоны Ада. Герцоги, Князья, Рыцари.

Его верные Падшие, те, что последовали за ним в Бездну и чьи лики были запечатлены на фресках. Они выходили из Тьмы, окружая Метатрона плотным кольцом, вырваться из которого было просто невозможно.

— Возьмите его! — распорядился Владыка Ада, и кольцо демонов сомкнулось. — Но не убивайте — он еще должен осознать всё, что натворил… Вернее, мы натворили вместе…

Метатрон, придя в себя от шока, инстинктивно рванулся прочь. Его фигура окуталась ослепительной вспышкой, пытаясь преобразоваться в чистое сияние и выскользнуть из ловушки, рассечь пространство вратами для бегства. Но багровые тени, опутывающие колонны, ожили и сплелись в паутину, сотканную из древних запретных рун. Вспышка захлебнулась и погасла.

Метатрон отбивался, но его удары были слабы, а Свет, исходящий от его ладоней, гас, касаясь бронированных лат или чешуйчатых шкур его проклятых противников. Он был Писарь, Глас Божий, но не Воин. Его сила была в Слове, в Законе, а не в клинке.

Конечно, будь на его месте Архистратиг Михаил, неизвестно чем бы закончилась эта схватка. Но Михаила рядом не было, а воззвания к собрату, которые не переставая посылал в эфир Метатрон, гасила окружающая Тьма.

— Не смейте! Я — архангел Метатрон! Я…

Его голос прервался, когда двое могучих падших, чьи лица были скрыты за рогатыми шлемами, схватили его с двух сторон, прижав руки за спину. Третий набросил на его шею ошейник из черного металла, на котором тут же вспыхнули и погасли те же руны, что и на колоннах. Сияние Метатрона окончательно померкло, подавленное могучим «антиангельским» артефактом.

— Ты думаешь, они простят тебя? — прорычал архангел, больше не сопротивляясь. Его прекрасное лицо исказила гримаса бессильной ярости. — Ты думаешь, что тебя ждут там, на Небесах? Ты навсегда изгнан! Навеки проклят! Ты — отец лжи и князь тьмы! Твое место здесь, в этой вонючей яме! Ты никогда не вернешься домой! Слышишь меня? Никогда! Ибо Падшему нет туда хода — так повелел Отец!

Он выкрикивал эти слова, истерически смеясь и поливая всё вокруг ядом отчаяния и злобы, глумясь над самой идеей, над последней надеждой Люцифера.

И именно в тот миг, когда последнее слово покинуло его уста, из-за трона вышла еще одна фигура. Этот незнакомец был не похож на других демонов. На нем не было ни лат, ни рогов, ни устрашающих черт. Это был коренастый, крепко сбитый старик в потертом, пропыленном плаще и такой же старой шляпе с широкими полями, скрывавшей верхнюю часть лица.

Из-под полей на плененного архангела невозмутимо смотрел один единственный глаз. Старик медленно снял шляпу, открывая пустую глазницу, закрытую серебряной пластиной, инкрустированной рунами.

— Давно мы не виделись, Метатрон… — Произнёс он грудным хриплым голосом. — Узнаёшь старого друга?

Метатрон застыл, будто громом пораженный. Он узнал этот голос, но никак не ожидал увидеть здесь его хозяина.

— Один⁈ — прохрипел он, широко распахнув глаза. — Ты… жив⁈

Один усмехнулся, показывая крупные зубы:

— Живее всех живых, старина. А ты думал, что я сдох? — Усмешка Одина стала шире, но в его единственном глазу не было ни веселья, ни дружелюбия. Лишь холодная, тысячелетиями копившаяся горечь. — Вы неплохо постарались, незаметно уничтожая нас — древних богов. Но чтобы убить того, кто пил из Источника Мудрости, вашей подлости оказалось мало.

Метатрон, все еще не веря своим глазам, бешено замотал головой.

— Нет… Твое имя предано забвению! Ты должен был исчезнуть навсегда!

— Забвение — лучшая маскировка для того, кто желает наблюдать, не становясь мишенью, — мрачно отозвался старый бог. — И я многое увидел…

Один повернулся к Люциферу, который наблюдал за сценой с ледяным спокойствием.

— Ты сделал правильный выбор, Денница, — голос Одина прозвучал торжественно и весомо, как удар молота о наковальню. — Пора уже повзрослеть и начать исправлять свои «детские» ошибки. И у меня есть для тебя дар. Знание, ради которого я отдал свой глаз.

Люцифер медленно склонил голову, в его темных глазах вспыхнул искренний, неподдельный интерес.

— Говори.

— Нет никакой неизменной природы, — просто сказал Один. — Всё и вся вокруг нас есть сила Творения. Энергия, мана, Божественная вибрация — называй как хочешь. И ее можно обратить. Тьма не существует без Света, а Свет без Тьмы. Их можно преломить: Тьму — в ослепительный Свет, а самый яркий Свет низвести в кромешную Тьму.

— Ересь! — выдохнул Метатрон, пытаясь вырваться из цепких рук демонов, удерживающих его. — Это — невозможно! Свет — это Свет! А Тьма…

— Твоя природа мироздания, Писарь, построена на невежестве, — раздался новый голос, низкий, похожий на рёв.

Из толпы демонов вышло существо, похожее на исполинского медведя, вставшего на дыбы. Он весь был покрыт грубой, свалявшейся черной шерстью, и от него веяло звериной силой — древней и дикой.

— Велес? — с новым приступом ужаса прошептал Метатрон. — Еще один призрак из забытого прошлого.

Медведеподобный бог издал короткий рык, что должно было означать смех.

— Один говорит правду: жизнь и смерть, день и ночь, свет и тьма — всё это лишь две стороны одной монеты. И ее можно перевернуть…

Люцифер медленно поднял руку, прерывая дискуссию. Его взгляд был прикован к Одину.

— Как?

Один шагнул вперед, его единственный глаз заглянул в самую душу Падшего. Палец старика резко ткнул в сторону Метатрона.

— В нем — чистый, неразбавленный Свет Творца. Тот самый, что когда-то наполнял и тебя. Вы два конца одной цепи. Разорванной. Я научу тебя, как соединить их снова и обратить всё вспять.

Люцифер приблизился к плененному архангелу. В его движении была хищная и безжалостная грация. Метатрон попытался отшатнуться, но демоны держали его мертвой хваткой.

— Нет! Нет! Нет!

Но Люцифер уже не слушал. Он поднял ладонь, и вокруг нее заструился не свет и не тьма, а вихрь из древних рун, которые Один шептал ему на ухо. Руны плясали в воздухе, сливаясь в сложную, пульсирующую формулу.

— Смотри, Писарь, — тихо произнес Люцифер. — Смотри и учись. Как Тьма превращается в Свет… — И он прижал ладонь с пылающими рунами к груди Метатрона.

Архангел закричал. Из его уст, из его глаз, из самой его сущности хлынул ослепительный, чистый Свет. Но он не рассеивался в адской мгле. Он тек, как сияющая река, втягиваясь в ладонь Люцифера. А Падший Князь преображался: его черная аура замерцала. В ней вспыхивали и разгорались маленькие искры — золотые, серебряные, сапфировые. Они росли, сливались, наделяя Люцифера Сиянием, которым он не обладал с самого Низвержения.

Но это был не тот слепящий, суровый и холодный Свет Небес. Это был иной Свет. Теплый, глубокий, звездный. Свет сотворенный из самой Тьмы, прошедший через все круги Ада. И когда процесс завершился, Люцифер отнял ладонь от груди архангела.

Метатрон рухнул на колени, его крылья потускнели, а Сияние померкло до тусклого свечения. И впервые за всю свою «вечную» жизнь он ощутил леденящую пустоту… и абсолютный, всепоглощающий страх. Люцифер стоял перед ним, окруженный не адским пламенем и Тьмой, а странным, глубоким мерцанием, совершенно непохожим на ангельское Свечение.

— Что ты такое? — с ужасом произнёс Метатрон. — Кем ты стал?

— Он не Свет и не Тьма… — неожиданно произнёс чей-то голос, из Тьмы выступил еще один персонаж — крепкий высокий мужчина. — Он — Равновесие!

— Оберон? — узнав появившегося, ахнул Метатрон. — Ты точно не мог воскреснуть…

— Это не Оберон, — прогудел одноглазый бог, — это — Чума!