Товарищ "Чума"#14 (Финал)

Глава 19

Я стоял, прислушиваясь к себе, и не мог поверить, что Чумы больше нет внутри меня. Никакого навязчивого шепота на грани сознания, никакого холодного чужого присутствия, подпирающего мою волю изнутри, никакого сопротивления. Лишь тихий звон в ушах и пульсация свежей, невыносимой раны на душе.

— Теперь ты принадлежишь сам себе, мой юный друг, — донесся до меня голос Королевы Маб, звучащий как будто издалека. Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к саркофагу, к тому, кто теперь в нём сидел.

Моё внимание тоже приковал Оберон. Он поднялся с каменного ложа. Его движения были медленными и скованными, словно мышцы за долгие столетия неподвижности закаменели. Он с хрустом повернул голову влево-вправо, разминая шею, и его горящий взгляд снова упал на меня.

— Благодарю! — произнес Всадник исполненным величия голосом. — Наш совместный путь был труден и тернист, но мне не о чем сожалеть. Ты оказался достойным человеком, имеющим право на собственную жизнь.

И ведь он действительно был мне признателен, я чувствовал это своим даром. К тому же, в нем навечно осталась частичка меня, как и во мне — его. И мы оба это чувствовали. Я бы даже сказал больше — между нами осталась какая-то никому невидимая связь. Крепкая, неразрывная, как абсолютная магическая клятва верности. Знать бы еще, чем она обернётся в будущем.

Внезапно ледяная пустота внутри сжалась, неожиданно превратившись в тоску — острую, режущую «по живому». Я сделал шаг назад, опершись о холодную стену мавзолея. Мои руки внезапно задрожали. Долгожданная свобода вдруг оказалась тяжелее, чем я мог предположить.

Маб наконец оторвала взгляд от Оберона и посмотрела на меня. В её глазах, полных слёз, читалось не только сострадание, но и тревога.

— Он не солгал, — тихо сказала она, словно повторяя мои не озвученные ощущения. — Ты свободен. Но ни одно из свершившихся здесь сегодня деяний не проходит бесследно. Отныне твоя душа навсегда отмечена его печатью, равно как и его сущность несёт в себе частицу тебя. Отныне вы связаны. И разорвать эту связь невозможно.

Всадник в теле Оберона тем временем поднялся на ноги.

— Маб права, — его голос больше не гремел, а звучал приглушённо, с лёгкой хрипотцой пересохшего горла. — То, что мы разделили, навсегда останется между нами. Ты носил в себе Апокалипсис, мальчик. Ты был моим сосудом, моим тюремщиком, моим соратником. А еще ты был мной, пусть и недолго. И теперь, когда ты свободен, в тебе осталась пустота… Как и во мне…

Он протянул ко мне руку, и я увидел, что она испещрена такими же тёмными прожилками, какие были и у меня, когда Чума ещё был во мне.

— Береги себя, Роман, — произнес Первый Всадник, когда я пожал его руку. — И помни: если твоей жизни или душе будет угрожать реальная опасность, я это почувствую. И я приду.

Маб неожиданно приблизилась ко мне и мягко коснулась пальцами моего виска.

— А сейчас отдохни, мой мальчик, — прошептала она мне на ухо, и её слова окутали моё сознание тёплым, густым туманом.

Усыпальница древнего бога поплыла перед глазами, краски смешались в неясную акварельную размытость. Последнее, что я почувствовал, прежде чем погрузиться в целительный сон, — это лёгкое, почти невесомое прикосновение к плечу. Как будто кто-то положил на него руку. Тяжёлую, знакомую руку.

И тихий, едва уловимый шёпот в самой глубине моего сознания, которого больше там не должно быть произнёс:

— Спи, братишка. Я покараулю…

Я очнулся на мягкой траве у подножия Зелёных Холмов. Голова была ясной, но в груди по-прежнему ныла та самая пустота — будто вырвали кусок души. Я лежал, глядя в высокое перламутровое небо, и чувствовал лёгкое головокружение. Вокруг царила непривычная тишина.

Рядом никого не было. Ни Маб, ни Оберона, ни вездесущих мелких и летучих тварей — фей. Лишь порывистый ветер гулял по склонам, принося с собой запах влажной земли и пахучих трав. Я приподнялся на локте, озираясь. Рядом стоял глиняный кувшин с водой и лепёшка, ещё тёплая, будто только из печи.

Я пил воду маленькими глотками, чувствуя, как она возвращает меня к жизни. Лепешка оказалась с мёдом и травами, изумительная на вкус. Внезапно воздух вокруг меня сгустился, и из него, словно из ниоткуда, возникла Королева Маб. Она выглядела усталой, но на её лице играла лёгкая, почти невесомая улыбка.

— Ты жив. И всё ещё цел. Я рада, — сказала она, и в её голосе снова зазвучали те самые колокольчики.

— Где он? — спросил я, даже не уточняя, о ком речь.

— Ушёл. Ему нужно время, чтобы привыкнуть к новой форме. Но он вернётся очень скоро.

Маб внимательно посмотрела на меня, и в её взгляде читалась та самая всепоглощающая скорбь, что была на её лице в усыпальнице. Но теперь к ней добавилась ещё и надежда.

— Пойдем, товарищ Чума, — произнесла она. — Если всё ещё можно так тебя называть. Чума ведь ушёл…

— Я привык к этому имени, — пожал я плечами. — Не вижу смысла его менять.

— Тогда пойдем, товарищ Чума, — повторила она, — у нас еще много дел.

Мы медленно пошли по извилистой тропе, ведущей к её чертогам. Она сделалалёгкий взмах рукой, и воздух перед нами затрепетал, будто поверхность воды. Внутри этого мерцающего «эллипса» поплыли и закрутились знакомые узоры — такие же, как на её подарке — портальной печати.

— Скажи мне, — произнесла она, указав на проекцию печати, зависшую в воздухе перед нами, — ты ведь пользовался моим подарком?

— Да, — согласно кивнул я. — Этот подарок спас жизнь не только мне, но и дорогим мне людям. Я еще не поблагодарил тебя за подарок, о величайшая из королев…

— Не стоит благодарностей, — взмахнула она рукой. — А те порталы, что ты использовал… — продолжила она свой ненавязчивый допрос. — Неужели ты, просто изучив одну-единственную печать, сам научился формировать пространственные врата?

Вопрос прозвучал непринуждённо, но я почувствовал за ним жгучий интерес.

— Да, — признался я. — Я попытался «разобрать» конструкт на составляющие формулы и руны, чтобы понять принцип действия… Но это получилось… неидеально. Хоть моё заклинание тоже работает. Но порой меня заносит куда-то не туда, куда я намеревался попасть. Что я делал не так, прекраснейшая из королев?

Маб кивнула, будто мои слова лишь подтвердили её догадку.

— И это абсолютно естественно. Ты подошел к процессу как ремесленник, что видит лишь «механику» процесса, но не чувствует саму ткань мироздания. Пространство — это не статичная пустота, оно живое и дышащее. Его слои находятся в постоянном движении, смещении и колебании. Понимаешь, о чём я?

— Пока не очень, — честно признался я, мотнув головой.

Маб улыбнулась, и её глаза заискрились азартом учёного, объясняющего любимый предмет подающему надежды ученику.

— Представь, что пространство — это не застывший лёд, а бурная река. Ты же не можешь просто воткнуть в неё шест и ожидать, что он будет стоять ровно? Его снесёт, изогнёт, течение вырвет и унесёт. Так и твои порталы. Ты создаешь статичный конструкт — свой «шест», но он находится в постоянно меняющемся потоке. Без синхронизации с локальным течением пространства-времени в точке входа и выхода, он будет всего лишь хаотичным прыжком в бурлящий поток. И этот поток выплюнет тебя в случайной точке, куда его прибьёт. Но иногда, ты можешь попасть и туда, куда собирался.

Она сделала ещё один легкий взмах рукой, и мерцающий эллипс перед нами исчез.

— Тебе нужно не просто «нарисовать» дверь, товарищ Чума. Тебе нужно ощутить ритм мироздания в точке своего исхода и точке назначения, найти момент гармонии между ними. Лишь тогда твой узор впишется в саму структуру пространства, а не будет для него инородным воздействием. Без этого твой портал никогда не будет стабильным.

Я молча слушал, осознавая всю глубину своего невежества. Я был слепцом, наобум тыкающим палкой в карту звездного неба, при этом надеявшимся попасть в конкретную звезду. А подключение к порталу машины Трефилова, генерирующей излучение Божественной Благодати — по сути, самой гармонии мира, и помогло достигнуть наивысшего «просветления», увидев воочию точку выхода.

— Понятно, — выдохнул я, осознав горькую правду. — Я понял, насколько всё сложно. Значит, нужно чувствовать эту… гармонию?

— Именно, — подтвердила Маб, улыбнувшись.

— Но как? Как этого достичь?

— Ощутить это нельзя по чьей-то указке, — ответила Маб, и в её голосе теперь звучала многовековая мудрость. — Это не заклинание, которое можно выучить, запомнить, зарисовать наконец. Ты должен не думать о пространстве — ты должен чувствовать его.

Она провела рукой по воздуху, и он снова задрожал, но на сей раз не формируя печать, а лишь обнажая скрытую структуру мира вокруг нас. Мне показалось, будто я чувствую само течение ветра, глубинную вибрацию земли, дыхание трав и деревьев.

— Пространство имеет движение, плотность, напряжение. Оно пульсирует, словно гигантское сердце. В местах силы, подобных моим Холмам, эти пульсации особенно заметны и сильны. Ты почувствовал их? — Маб проницательно посмотрела на меня.

— Да, почувствовал.

— А теперь слушай внимательно: ты долгое время носил в себе Всадника Апокалипсиса — самую великую дисгармонию этого мира. Ни за что не поверю, что это не оказало на тебя влияние. Он должен был дать тебе небывалую чувствительность. Ты должен уметь ощущать боль этого мира, его дисбаланс, его стремление к уничтожению.

Да, что-то такое я несомненно чувствовал. Даже сейчас, когда мой неудобный «сожитель» наконец-то покинул мою «тихую обитель». Убрался из моей головы, одним словом.

— Теперь же научись чувствовать его гармонию, — продолжала поучать меня Владычица Зелёных холмов. — Прислушайся. Не к мыслям, а к самому миру. К тому, как трава под ногами благословляет животворящий свет солнца, как глубина земли откликается на пение звезд, — поэтично, чуть ли не на распев, продолжила она. — Твой дар эмпатии — может распознавать не только чувства и желания людей, одарённых или дивных существ. Ты можешь распространить его и на саму реальность. Твой дух уже знает этот язык. Тебе лишь нужно перестать слушать его разумом и начать слышать душой.

Она замолчала, давая мне впитать её слова. И я впервые не просто понял, а ощутил, о чём она говорит. Та часть Чумы, что осталось у меня вдруг превратилась в чувствительный инструмент, позволяющий слышать мне вечный шёпот мироздания.

— Сначала будет трудно, — голос Маб вернул меня в реальность. — Но ты обязательно поймёшь. И тогда ты сам станешь частью мелодии, вплетающейся в непередаваемую симфонию мира, созданную Творцом. А сейчас… — она вновь обратилась к тропе, — пойдём, нас уже заждались.

Мы медленно двинулись дальше по тропе, и вскоре за поворотом открылся вид на дворец Маб. Но на этот раз она повела меня не к парадному входу, а по узкой, увитой серебристой лозой галерее к небольшой, почти неприметной двери из тёмного, испещрённого светящимися прожилками дерева.

Дверь бесшумно открылась, пропуская нас внутрь. Помещение, в которое мы попали, было совершенно непохоже на величественный и холодный тронный зал. Стены здесь были не каменные, а словно сплетённые из корней древних деревьев, между которыми проросли мягкие мхи и светящиеся грибы, мерцающие тёплым, живым светом. Этот свет наполнял комнату спокойным золотистым сиянием.

Потолка не было видно вовсе — он терялся в лёгкой, переливающейся бирюзовой дымке, сквозь которую проглядывали очертания свисающих лиан и струящихся тканей. Воздух был густым и насыщенным, наполненным одуряющим ароматом цветов.

В центре комнаты стоял длинный стол, представляющий собой продольный спил исполинского дерева. Его идеально отполированная поверхность была испещрена природным узором колец, который то и дело вспыхивал изнутри, будто в самой древесине безостановочно циркулировали потоки энергии. Вокруг стола располагались удобные кресла, сформированные из тех же живых корней и устланные грубыми, но мягкими тканями и мехами.

За столом, в оживлённой, но приглушённой беседе, сидели те, кто нашёл пристанище в Дивной стране: одноглазый Один, с огромным вороном на спинке его кресла; могучий Тор, оставивший в углу свой легендарный молот; египетский бог войны Анхур, что гордо и с достоинством держал спину прямо; Деметра, чьи пальцы ласково поглаживали древесину столешницы; и мудрый Тот, даже здесь продолжающий что-то чертить на папирусе заострённой палочкой.

Их разговор оборвался, когда мы вошли. Все взгляды мгновенно устремились на меня.

— Вот и наш герой! — раздался низкий и хриплый голос Одина, и взгляд его единственного глаза пронзил меня словно копьем. — Присоединяйся к пиру, воин — ты его заслужил!

Деметра, чьи пальцы лишь на мгновение оторвались от древесины, чтобы поприветствовать нас лёгким кивком, вновь коснулась столешницы. Но на этот раз её жест был иным — не ласковым, а властным и точным. Она провела рукой над узором древесных колец, и её пальцы оставили за собой мерцающий след, переливающийся всеми цветами спелых плодов.

Воздух в комнате наполнился ароматом спелой пшеницы, мёда и дикого винограда. Казалось, сама суть плодородия, изобилия и щедрости земли сконцентрировалась в её ладони. Она не произнесла ни слова, но по мановению её руки идеально гладкая поверхность стола вспыхнула изнутри живым, тёплым светом, и там, где мгновение назад была лишь пустота, возникли многочисленные яства и питьё.

Стол мгновенно преобразился: в тяжёлых глиняных мисках дымилась дичь, запечённая с кореньями и лесными травами; рядом, на широких зелёных листьях, лежали румяные караваи хлеба, от которых исходил душистый пар, а в серебряных чашах искрилось густое, тёмное вино, пахнущее дубовой бочкой и спелыми ягодами.

Здесь были и нежные сыры, украшенные орехами и мёдом, и пирамиды сочных фруктов: яблоки, налитые румянцем, тёмный виноград, словно покрытый инеем, и гранаты, треснувшие от спелости, обнажая крупные рубиновые зёрна. Казалось, не было ни одного дара земли, который бы отсутствовал на этом волшебном столе.

Пир начался без лишних церемоний. Один и Тор с истинно звериной яростью набросились на еду. Единственный глаз Отца Дружин сверкал хищным блеском, когда он огромным ножом отсекал от запечённой ноги вепря огромные куски мяса, с которых на стол стекал густой сок, и отправлял их в рот.

Северный бог запивал их большими глотками вина прямо из рога, в который ему тут же подливали мелкие крылатые служанки. Тор, вторил ему, громко смеясь и хватая мясо руками, его могучие челюсти легко справлялись с самыми жилистыми кусками. Их аппетит восхищал своей неукротимой дикостью.

В то время как скандинавские боги уписывали за обе щеки, Анхур вкушал пищу с царственным спокойствием, его движения были полны врождённого достоинства. Тот, вообще не отрывался от своих свитков даже за едой, отвлечённо брал виноград и сыр, погружённый в мысли, будто даже пища была для него частью некоего сложного уравнения. А вообще физическая пища богам, в общем-то, и не очень нужна.

А Деметра? Она почти не ела. Удовольствие богини заключалось в самом акте дарения. Она с тихой улыбкой наблюдала, как под её влиянием на блюдах, казалось бы, опустевших, вновь появлялись яства, как кувшины сами собой наполнялись напитками.

Она была самой щедростью этого вечера, его тёплым и нерушимым центром. И в этот миг, глядя на это изобилие и на этих легендарных существ, вкушающих его, я впервые не просто понял, а почувствовал ту самую гармонию, о которой говорила Маб. Это была музыка созидания, пиршества и жизни, и теперь я был её неотъемлемой частью.