Товарищ "Чума"#14 (Финал)

Глава 2

Мы обговорили еще несколько не столь важных, но необходимых моментов, и перед нами уже потихоньку стало вырисовываться некое подобие дальнейшего плана действий.

— Тогда начнем с первого контакта, — произнёс Шульц. — Если получится, после полудня я сведу вас с одним человеком… который, быть может, станет вашим проводником в лагере наших… условных союзников.

Так и вышло: ближе к вечеру, в сопровождении резидента, мы оказались в уютной, но ничем не примечательной кофейне в тихом районе Берлина. За столиком в углу, за чашкой черного кофе, нас уже ждал пожилой господин с орлиным профилем и пронзительным, умным взглядом. Он был одет с безупречной, хоть и несколько старомодной прусской строгостью, и не в военный мундир, а в цивильное.

— Разрешите представить, господа, — без лишних церемоний произнес Шульц, когда мы расселись за столиком. — Генерал-полковник Людвиг Август Теодор Бек.

Когда я услышал его имя, то мысленно ахнул. Из глубин моего послезнания, из будущего, которое для меня уже стало прошлым, всплыла трагическая история этого человека. Это был не просто отставной генерал-полковник. Это был сам Людвиг Бек — одна из ключевых и самых противоречивых фигур в германском генералитете этих лет. Человек, чье имя навсегда будет связано с самым громким заговором против Гитлера.

Пока мы обменивались формальными рукопожатиями и заказывали кофе, я в уме лихорадочно перебирал всё, что знал о Беке. Начальник Генерального штаба, один из первых, кто разглядел губительность курса, взятого фюрером. Интеллектуал, «философ с палашом» (его отец, Людвиг Бек, крупный промышленник, основатель и руководитель литейного металлургического завода «Людвиг Бек АГ», являлся доктором философии и доктором инженерных наук, профессором), пытавшийся в одиночку противостоять сползанию мира в катастрофу.

В одиночку у него не очень-то вышло, поэтому именно он стал духовным стержнем и лидером заговора 20 июля 1944 года, того самого, что войдет в историю как «Заговор генералов». Заговор, который закончится провалом, а сам Бек сделает выбор между позором трибунала и пулей в висок, выбрав последнее.

И теперь этот человек, еще не знающий своей судьбы, но уже давно чувствующий тяжесть надвигающейся бури, сидел перед нами. Шульц, сделав свое дело, вскоре удалился. Бек какое-то время молча изучал нас с Ваней, а его взгляд был тяжелым и оценивающим.

— Герр Шульц сообщил мне о… — начал он, отодвинув чашку. — О вашей… необычной цели. Разъясните мне, почему я должен вам помочь? — Его вопрос прозвучал не как обвинение, а как искреннее желание понять наши мотивы. — И, если у вас это получится, я возможно, и окажу вам содействие.

— Потому что мы сделаем это, — просто ответил я. — А у тех, кто только шепчется по углам — кишка тонка, — уверенно глядя в глаза генерала, выдал я. — Мы намерены не болтать языками, а действовать. Вы презираете Вилигута, Левина и их чернокнижников. Мы готовы убрать этих проклятых Богом колдунов.

Бек задумался, его пальцы бесшумно барабанили по столешнице. Он был похож на шахматиста, просчитывающего сложнейший эндшпиль.

— Вы говорите как настоящий солдат, герр Вебер, — наконец произнес он. — Прямо и по делу. Это мне импонирует, хоть вы и из враждебного Германии лагеря…

— А кто вас убедил, что мы враждебны? — Я выдал генералу «очаровательную» улыбку. — Это всё нацистская пропаганда, герр Бек. Вам ли этого не понимать? Если у нас с вами получится для начала ликвидировать этих двух мракобесов — на земле только чище станет. А там, возможно, дойдёт очередь и до фюрера… — многозначительно намекнул я.

— Да, я тоже считаю, что наша многострадальная страна нуждается в серьёзной чистке, — произнес 62-летний отставной генерал-полковник. — Мистическая вакханалия Гиммлера, ничем необоснованные действия Гитлера и его приспешников ведут Германию, да и не только её, к пропасти. Они подменяют здравый смысл колдовскими ритуалами, честь офицера — слепым фанатизмом, а веру — сатанинскими суевериями! Это настоящая болезнь, которая разъедает дух армии, да и сам дух германского народа изнутри. — Он помолчал, но я видел, как в его глазах мелькнула «детская обида». — Но одно дело — желать исцеления, и совсем другое — взять в руки скальпель и решительно отсечь всё прогнившее… Вы хоть понимаете, на что идёте?

— Мы понимаем, — кивнул я, — и полностью отдаем себе отчет, что с нами станет в случае провала.

Генерал-полковник откинулся на спинку стула. В его позе читалась борьба — долг присяге, которую он приносил всё еще существующему государству, и ненависть к тому, во что это государство превратилось.

— Хорошо… — почти шепотом сказал он. — Можете на меня рассчитывать, но… — Он сделал многозначительную паузу, чтобы мы с Ваней прониклись серьёзностью момента. — Но есть одно условие, — наконец добавил Бек, и его взгляд стал жестким, каким он, должно быть, смотрел на молодых лейтенантов на тактических занятиях. — Никаких безумных выходок! Никакой самодеятельности! Вы действуете строго по тому плану, который я сам разработаю. Мои люди обеспечат вас всем необходимым и прикроют ваш отход. Любое отклонение — и мы исчезнем, как будто никогда не было этого разговора. Я не могу позволить вам нанести удар по тем, кого вы назвали, и по неосторожности задеть непричастных… Честь немецкого мундира должна быть безупречна. Вы согласны?

Я перевел взгляд на Ваню. Мой напарник, до этого молчавший и с непроницаемым лицом внимавший диалогу, чуть заметно кивнул. Его спокойная уверенность была лучшим ответом.

— Мы согласны, герр генерал, — ответил я, обращаясь к Беку. — Ваш опыт для нас бесценен. Вы лучше знаете свою страну и свой народ. Мы здесь не для того, чтобы учить вас воевать. Мы здесь для того, чтобы выиграть одно сражение, которое вы, по ряду обстоятельств, пока не можете начать сами.

На лице Бека впервые появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку — сухую, напряженную, лишенную всякой радости.

— Прекрасно, господа! Тогда первое, что вам следует знать: Вилигут крайне параноидален. Его охраняют не столько эсэсовцы, сколько его собственные… мистические твари, магические артефакты и колдовские ловушки. Подступы к его резиденции в Вевельсбурге опутаны не только колючей проволокой, но и крайне специфическими знаками, а его родовой замок — и вовсе неприступная крепость. Пройти через них, самому не будучи магом…

— Мы знаем, — степенно кивнул я. — Мы готовы. У нас есть свои методы против его проклятий.

Бек внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел внезапную догадку, что перед ним стоят не просто смелые авантюристы, а люди, вооруженные «Тайным Знанием».

— Так вы тоже из этих… — Он брезгливо поморщился. — Колдуны?

И в этот момент от Вани в сторону отставного генерал-полковника хлынул небольшой поток тихой, но всесокрушающей Силы. Это был не огонь, не молния, это был сам Свет, воплощенный в чистейшей целительной энергии. Лечащей не только тело, но и саму душу.

Свет мягко окутал немца. Он не ослеплял, но был настолько ярок, что заставил Бека на мгновение зажмуриться. Я видел, как всё его тело вздрогнуло, а затем обмякло, напряжение и подозрительность ушли, сменившись изумлением и… покоем. В воздухе слегка запахло озоном, словно после грозы и чем-то неуловимо древним и священным — как в старом, намоленном соборе.

Старый генерал-полковник замер. Он был протестантом, человеком строгой, почти стоической веры, воспитанным на Лютере и Канте. Его Бог был Богом логики, долга и порядка, Богом, чей лик скрыт за строгими догматами. И вот теперь этот напрочь рациональный и вышколенный прусский ум столкнулся с чем-то, что не поддавалось никаким законам физики или теологии.

Он не видел ангелов и не слышал хоралов. Но он «ощутил». Ощутил прикосновение безусловной, всепрощающей Благодати. Это была та самая Благодать, о которой говорили богословы всех конфессий, но которую его собственная церковь описывала сухими, схоластическими терминами.

Это было чувство полной защищенности, словно он, седой старик, несущий на своих плечах грех целой нации, вдруг стал маленьким ребенком, которого держит на руках любящий отец. Все его внутренние смятения, вся его горечь и все сомнения были за мгновение смыты этим потоком чистейшего Божественного Света.

В его душе что-то перевернулось. Рационалист, скептик, штабной офицер, всю жизнь полагавшийся на карты и отчеты разведки, вдруг «узнал» что-то новое. Узнал истину не через доказательства, а через откровение. Он понял, что стоит перед чем-то бесконечно добрым и бесконечно могущественным. И это «что-то» было на стороне этих двух загадочных русских.

Когда свет угас, в кафе воцарилась оглушительная тишина. Генерал медленно открыл глаза. Он смотрел на Ваню не с ужасом или отвращением, а с благоговейным трепетом. Его рука непроизвольно дрогнула, и он едва не перевернул свою чашку с остывшим кофе.

— Так вы… не колдуны, — прошептал он, и его голос внезапно сорвался. В нем не было уже ни капли брезгливости, только потрясение и жажда понять. — Это… это было… Божественное? Mein Gott… Вы — не из Тьмы. Вы… из Света.

Он замолчал, пытаясь перевести дух. Его взгляд блуждал по нашим лицам, пытаясь найти хоть какое-то «земное» объяснение произошедшему, но не находил его.

— Я служил Германии всю свою жизнь, — наконец сказал он, и его слова прозвучали как признание. — Я верил в Бога, как меня учили. Но то, что я только что почувствовал… Это было словно прямое прикосновение Его руки, — выдохнул Бек, и его глаза внезапно наполнились влагой. Прусский генерал, никогда не позволявший себе публичной эмоциональности, не пытался этого скрыть. — Я не думал… не предполагал, что такое возможно за пределами храмовых стен. Хотя слышал, что вы, русские, применяете против живых мертвецов Левина что-то этакое… Но я отказывался в это верить, — признался он.

Он отпил глоток холодного кофе, и его рука уже не дрожала. Взгляд его стал ясным и решительным, словно он наконец-то получил долгожданное подтверждение свыше.

— Мы сделаем это вместе, — твёрдо сказал он, глядя на нас уже не как на потенциальных союзников, а как на инструмент Высшей Воли. — Я предоставлю вам всё необходимое. Мои люди будут ждать вашего сигнала. — Он сделал паузу, и в его глазах загорелся новый огонь — не рационального расчета, а почти религиозной уверенности. — Мы очистим Германию от этой скверны!

— Надеюсь на это, герр Бек, — поддержал я его устремления.

— Что ж, — он достал из внутреннего кармана пиджака часы на цепочке. — Время — наш противник. Для подготовки остаётся совсем немного времени. В ближайший четверг Вилигут и Левин проводят закрытое совещание с сотрудниками «Аненербе» в Берлине, в одном из особняков на «Вильгельмштрассе». Это будет лучший и, возможно, единственный шанс нанести удар по ним обоим одновременно.

Генерал встал, выпрямив плечи. С него словно свалился десятилетний груз. Он снова стал тем Беком, каким был когда-то — блистательным генералом, лидером, готовым вести за собой других.

— За вами Свет, — сказал он, пожимая нам руки на прощание. — А за мной — честь Германии. Этого должно хватить, чтобы свершить то, что должно быть совершено.

Мы с Ваней молча кивнули.

— И помните, герр Вебер, — голос Бека вдруг смягчился, в нем проскользнула почти отеческая нота, — мы играем с огнем, который может испепелить. Не полагайтесь бездумно на свои силы, пусть и столь потрясающе Светлые… Связь будем держать через Шульца, он знает, где меня искать.

С этими словами отставной генерал поднялся, кивнул нам и твердым, размеренным шагом направился к выходу, оставив нас вдвоем с недопитым кофе. Он ушел, а мы остались сидеть за столиком, в воздухе еще витал слабый, почти неуловимый след «священного озона» и чего-то еще, такого же светлого и возвышенного. Я перевел взгляд на Ваню. Он сидел все так же спокойно, его лицо было безмятежным, лишь в уголках губ таилась тень усталости.

— Сильно ты его приложил, — заметил я тихо. — Старика чуть кондрашка не хватила. Может, не нужно было открывать наши карты? — с сомнением произнёс я.

— Он должен был «увидеть», — так же тихо ответил Чумаков, — прочувствовать Свет всем фибрами души, а не поверить нам на слово. Теперь, если у него возникнет желание нас сдать тому же гестапо, его совесть не позволит этого сделать. Теперь он понимает.

— Понимает что? — усмехнулся я. — Что мы с тобой какие-то… божественные посланцы? — Я не смог сдержать легкой усмешки.

— Он понял, что мы не служим Тьме, — поправил меня Ваня. — А этого пока вполне достаточно. Для начала. Он нормальный дядька — с ним можно работать… — Ваня отхлебнул из своей чашки, сморщился от холодной горечи и отодвинул ее.

— Ну что, «божественный посланец», — сказал я, вставая. — Пойдем готовиться к четвергу. Нам предстоит устроить маленький апокалипсис для парочки чернокнижников.

Ваня кивнул и поднялся следом. Его движения были такими же плавными и выверенными, как всегда, но я знал, что даже такой, казалось бы, малый жест даром ему не дался. Дар — он всегда требует платы. И мы оба это прекрасно понимали, выходя на улицу, где уже сгущались сумерки и пахло не озоном Благодати, а угольным дымом, порохом и тревогой военного Берлина.

Мы вышли на улицу, где холодный берлинский воздух резко контрастировал с теплой и приятной атмосферой кафе. Сумерки сгущались, окрашивая город в грязно-серые тона. Мы свернули в сторону своего временного укрытия — дому Шольца, но, не пройдя и ста метров, услышали резкий оклик:

— Halt! [Стоять!]

Из тени ближайшего переулка вышел патруль: два солдата Вермахта и офицер со злым, уставшим лицом. Немцы резко преградили нам путь, а солдаты взяли оружие наизготовку.

С моими нынешними способностями сотворить морок для отвода глаз было делом нескольких секунд. Но к моему величайшему изумлению, магический конструкт на этих простаков совершенно не подействовал. Я пригляделся повнимательнее, и с еще большим изумлением заметил наличие у фрицев оберегов от морока, да и не только от него.

— Ausweis, bitte! [Удостоверение, пожалуйста!] – произнёс офицер, впиваясь в нас подозрительным взглядом.

Мое сердце ёкнуло, застучав с бешеной скоростью. Глаза автоматически оценили ситуацию: трое вооруженных людей, и они держат нас с Ваней на мушке. Так просто нас не взять, но потом придётся залечивать полученные раны. А это — потеря драгоценного времени.

И тут же в моей голове появилось куда более страшное подозрение. А не генерал ли Бек этому поспособствовал? Только что мы расстались, и вот уже патруль. Слишком уж вовремя. Что, если этот порыв к Свету был лишь кратковременной слабостью, а теперь, выйдя на улицу, он опомнился и подал сигнал своим?

Я бросил взгляд на Ваню, ища в его глазах хоть какое-то подтверждение своим домыслам. Но его лицо было абсолютно спокойно, словно мы были не в Берлине 1942-го года, а на безмятежной прогулке в каком-нибудь мирном санатории. Ни один мускул не дрогнул. Нет, это не Бек. Не мог он. Это просто совпадение. Но наличие магических оберегов у обычного патруля меня несколько напрягало.

— Ihre Papiere, sofort! [Ваши документы, немедленно!] — повторил офицер, и его рука легла на кобуру пистолета.

— Natürlich, Herr Оffizier! [Конечно, господин офицер!] — плавно, без тени паники или вызова, ответил я на безупречном немецком, доставая наши «зольдбухи».

Немец взял документы, сухо щелкнул фонариком и начал внимательно их изучать, водя лучом света то на фотографии, то на наши лица. Его опасно сузившиеся глаза подозрительно сканировали нас, выискивая малейшую неуверенность, дрожь в руках или бегающий взгляд.

Секунды растягивались в часы. Я чувствовал, как капли пота стекают по спине под одеждой, но моё лицо оставалось учтивым и немного скучающим, как у военного человека, вернувшегося с фронта и которому надоели все эти тыловые формальности. Ваня и вовсе смотрел куда-то в сторону, словно его это абсолютно не касалось.

Наконец офицер с недовольной харей вернул документы мне в руки.

Alles ist in Ordnung. Sie können fortfahren, meine Herren [Всё в порядке… Можете следовать дальше, господа], — буркнул он, уже поворачиваясь к своим солдатам, явно раздраженный тем, что потратил время зря.

Мы молча кивнули и не спеша тронулись с места, даже не подумав ускориться. Шли, не оборачиваясь. Только отойдя за поворот и скрывшись из виду патруля, мы оба почти синхронно облегченно выдохнули. Конечно, мы с Ваней могли бы порвать этот грёбаный патруль за секунды, но тем самым выдали бы себя с головой. Старый колдун мог затаиться, как и Левин, и тогда наша миссия стала бы в разы сложнее.