Товарищ "Чума"#14 (Финал)

Глава 13

Интерлюдия 1

СССР. Подмосковье.

База энергетиков.

После исчезновения разведчиков портал не закрылся. Бажен Вячеславович с изумлением наблюдал, как в опустевшей лаборатории бушует настоящий вихрь из света и энергии, заставляя пространство трещать от напряжения.

Профессор резко отключил питание от агрегата, но и после этого портал не свернулся. И сквозь этот не желающий закрываться проём, с противоположной стороны, шагнули двое. Они вошли в лабораторию — двое крепких ребят с квадратными выпяченными вперед подбородками, с презрительными ухмылками на губах, «золотыми» волосами и нимбами над головой, освещая лабораторию холодным, неземным сиянием.

Их взоры, чистые, острые и безжалостные, как сверкающие алмазы, пронзили перепуганного профессора.

— Пади ниц, смертный, пред Гласом Господним! — громыхнул один из них, расправляя огромные ослепительно-белые крылья за спиной.

Звук его голоса был похож на медный горн, он не столько звучал, сколько пронизывал само сознание, заставляя, как показалось профессору, трепетать саму душу. Второй же пристально смотрел на остановленную машину Трефилова, а его рука нервно сжимала рукоять короткого меча.

Профессор Трефилов застыл, охваченный леденящим ужасом. Он не слышал слов — он чувствовал их, они впечатывались в его разум, как раскалённые клейма, требуя полного, безоговорочного подчинения. Его колени сами по себе подогнулись, и он рухнул на холодный бетонный пол, не в силах поднять взгляд на сияющие фигуры.

Тот, что назвался Гласом Господним, медленно обвёл лабораторию тем пронзительным, лишённым всякой теплоты взглядом. Его глаза, синие-синие, как высокое зимнее небо, отражали не интерес, а холодное презрение ко всему земному и тленному.

— Кто проводник? — вопросил он, и слова его ударили по барабанным перепонкам Трефилова физической болью. — Кто осмелился проложить стезю в обитель Господа нашего?

Второй ангел, не отрываясь, изучал машину профессора. Его пальцы скользнули по панели управления, касаясь кнопок, транзисторов и ламп с выражением безмерного отвращения, словно он трогал падаль или что-то весьма премерзкое.

— Взгляни, Метатрон[1]… — Его голос звучал тише, но, несмотря на всю его глубину и мелодичность, показался Бажену Вячеславовичу столь же бездушным и сухим, словно с ним заговорил оживший вдруг камень или дерево. Да и то, теплоты в их голосах, было бы, наверное, больше. — Творение рук человеческих, использующее Священные силы, кои им неведомы! Но ведь не могут же безглазые слепые черви, копошащиеся в глине, увидеть Небесный Свет?

Метатрон, Глас Господень, сделал шаг в сторону согбенного профессора, стоящего на коленях и громогласно произнёс:

— Встань, тварь дрожащая!

Трефилов, действительно дрожа всем телом, попытался подняться, но его ноги не слушались. Тогда могучий Архангел схватил его за подбородок железной хваткой и заставил поднять голову. Боль была невыносимой, казалось, что Метатрон вот-вот раздавит ему челюсть.

— Имя того, кто совершил это святотатство?

— Что… совершил?.. — с трудом выдавил профессор, его разум уже помутился от невыносимой боли.

Метатрон резко отпустил руку, и Бажен Вячеславович снова рухнул на пол.

— Мне нужно имя осквернителя! — произнёс Глас Божий, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее эмоцию — чистейшая, неразбавленная ненависть. — Он посягнул на Небесный Порядок. Он использовал Священную Энергию, данную лишь избранным, для своих низменных целей. Он и его пособники будут найдены и низвергнуты в Ад.

Профессор Трефилов лежал на холодном полу, чувствуя, как путаются мысли, сползая в первобытный инстинкт выживания, но годы научной дисциплины цеплялись за последнюю соломинку — необходимость понять, что хотят от него эти существа. Он не считал «Священную Энергию» чем-то из разряда вон выходящим.

Это же просто физические поля, квантовые флуктуации и прочие естественные величины! Ведь всё в мире можно объяснить и описать научными терминами и формулами. Даже Божественную Благодать, что собственно он и сделал. Его машина работала с фундаментальными силами мироздания, а не с так называемым «божественным промыслом».

— Я… я не понимаю… — хрипло прошептал он, ощущая вкус крови на губах из разбитого носа, который он повредил при падении. — Это аппарат… для пространственных перемещений… создал я… Как и тот, что генерирует Альфа и Омега волны… Благодать по-вашему…

Второй ангел, до сих пор изучавший машину, наконец оторвал от неё взгляд. Его холодные и ледяные, как у замороженной рыбы, глаза остановились на профессоре.

— Этот… прибор… — Он сделал легкое движение рукой в сторону установки, и её корпус вдруг покрылся серебристым инеем, — есть кощунство. Эти смертные дают имена явлениям, которых не постигли, — прозвучал его мелодичный и пустой голос, обращённый к Метатрону. — Они черпают воду из океана ложкой и думают, что поняли его глубину.

Метатрон выпрямился во весь свой исполинский рост. Его крылья, расправленные за спиной, отбрасывали на стены резкие, неестественно чёткие тени, которые словно жили своей собственной жизнью.

— Как твоё имя, святотатец? — Звук его голоса уже не бил по ушам, а ввинчивался прямиком в мозг, выжигая все остальные мысли. — Это ты создал машину и путь в Небеса?

Трефилов зажмурился и стиснул зубы, чтобы случайно не выдать лишнего. Он уже признался этим существам помимо собственной воли, что является создателем машины, генерирующей Благодать. Но вот портал, которым воспользовались эти «небожители», он не создавал.

Неожиданно перед его внутренним взором встал образ товарища Чумы, сосредоточенного, с капельками пота на висках. Такой реальный… Профессор видел, как тот «смотрел» сквозь миры, выстраивая мост в Берлин. Он чувствовал, что выдаёт его, но не мог противиться. Не из страха боли или смерти. А потому что эта сияющая, безжалостная сущность требовала этого — воля Трефилова была попросту сметена, как песчаный замок мощной волной.

— Прости… Рома… — выдохнул профессор, и его сразу же охватила волна жгучего стыда.

Метатрон замер на мгновение, оценивая полученную от учёного информацию.

— Это он! — наконец громыхнул архангел. — Но он не похож на простого смертного — даже от его остаточных эманаций разит древней хтонью. Кто он?

— Че… человек… — чуть слышно прошептал Трефилов, все его попытки сопротивления этому ледяному взору не выдерживали даже мгновения. — Просто… одарённый…

Второй ангел, остающийся для профессора безымянным, медленно повернулся к порталу, который всё ещё зиял за их спинами ослепительной белизной.

— Обычному смертному, даже измененному скверной, такое не под силу! — констатировал он. — Я чувствую бесовской отголосок сил былых кумиров. Это явно их происки. Неужели они опять решили бросить нам вызов?

Метатрон снова наклонился к профессору. Его лицо, совершенное и ужасное одновременно, выражало теперь не только презрение, но и некую холодную решимость.

— Если решили — они будут уничтожены! А этот механизм осквернения Благодати…

Он не закончил фразу. Просто поднял руку, и ладонь его вспыхнула ослепительным, невыносимым для глаз светом. Бажен Вячеславович вскрикнул от боли, закрывая лицо руками. Но это ему не помогло — он почувствовал, как по ладоням струится кровь, текущая из глаз вперемешку со слезами, и потерял сознание.

Раздался оглушительный грохот, и сокрушительная волна энергии прокатилась по лаборатории. Стеллажи с приборами рухнули, стекла и лампы лопнули, выбросив в воздух миллионы осколков. Машина Трефилова, дело всей его жизни, взорвалась в фейерверке искр, расплавленного металла и клубящегося дыма.

Бажен Вячеславович уже не видел, как две сияющие фигуры шагнули назад в слепящую бездну портала. Проход схлопнулся за ними с громким звуком, оставив после себя лишь густой запах озона, ладана и ванили.

Он очнулся в густых клубах дыма, перемешанного с едкой пылью, израненный, среди обломков своей лаборатории. Каждый вдох обжигал легкие, но физическая боль была размытой и далекой, как гул в ушах, сквозь который всё ещё пробивался «медный» голос Метатрона. Глас архангела мог стать приговором его друзьям, и без того рискующие жизнью в самом логове врага:

— Они будут уничтожены!

Он почувствовал, как кто-то настойчиво тормошит его за плечо, пытаясь перевернуть. Профессор застонал, пытаясь разлепить губы, залитые подсыхающей кровью.

— Воды… — хрипло прошептал он.

Ему что-то поднесли к губам. Он с жадностью глотнул, и холодная влага ненадолго прояснила сознание. Он не мог разобрать, кто это был — перед горевшими огнем глазами мельтешили лишь смутные тени в дыму. Сотрудники госбезопасности из охраны объекта и свои же силовики-энергетики. Все они метались, кричали, их голоса доносились как будто из-под толстого слоя воды, либо ваты. Да и он сам был словно весь набит этой ватой.

На какое-то мгновение осознание произошедшего ударило ему в голову — адреналин, выплеснувшись в кровь, на секунду отодвинул боль и шок. Он судорожно схватил за руку того, кто был ближе, и вцепился пальцами в грубую ткань мундира.

— Сообщите… — Его голос сипел, царапая глотку словно крупным наждаком, но Бажен Вячеславович не обращал на это внимания. — Товарищу Сталину… Или товарищу Берии… Срочно… Пусть… предупредят… — Он выдохнул последнее слово, ощущая, как тьма снова накатывает на него, густая и непроглядная. — Срочно…

И сознание снова покинуло его. Трефилов плавал в темноте, изредка всплывая к болезненным вспышкам реальности: тряска носилок, резкий запах карболки[2], приглушенные голоса врачей, ослепительный и безжалостный свет офтальмоскопа. Но даже этот свет не был по-настоящему ярким. Он был тусклым, как далекая луна в густом тумане.

На следующие сутки он пришел в себя окончательно. Боль утихла, сменившись тяжелой ватной слабостью. Он лежал на больничной койке, забинтованный с головы до ног — осколки уничтоженного ангелом оборудование его жестоко посекли. Но это было не самое страшное.

А вот то, что его мир погрузился во мрак… Не в полную, непроглядную тьму, но в сплошной, безразмерный серый туман. Он мог различить движение у самого лица, смутные очертания окна как чуть более светлое пятно в полной серости. Но лица, предметы, детали — всё растворилось, утонуло в молочной пелене. Его глаза были практически мертвы. Выжжены светом «божественной кары».

Он лежал неподвижно, пытаясь смириться с новой, убогой реальностью, когда дверь палаты открылась. Послышались шаги — не мягкие и осторожные, как у медсестер, а твердые, мерные, властные. Двое. Он не видел их, но ощутил их присутствие кожей — тяжелый, густой воздух власти и решительности, ворвавшийся в стерильную больничную тишину.

Одна из теней приблизилась к койке. Пятно из серого тумана стало чуть темнее.

— Бажэн Вячеславович, — раздался голос. Негромкий, спокойный, но обладающий уникальной, абсолютно узнаваемой интонацией, от которой по коже полз ледок даже у полуслепого калеки. Голос, который знала вся страна.

Трефилов попытался привстать, но сильная рука легла ему на плечо, мягко, но недвусмысленно прижав к подушке.

— Лежите, лежите, профессор! — сказал второй голос, более высокий.

Товарищ Сталин и товарищ Берия. Вместе. В его палате.

— Говорят, вы хотели нас видеть, товарищ Трефилов? — продолжил первый голос. — Ми с товарищем Берией здэсь. Что жэ случилось в лаборатории, Бажэн Вячеславович? Авария? Дивэрсия? И что случилось с нашими товарищами?

Бажен Вячеславович нервно сглотнул.

— Товарищ Сталин… — Он начал и закашлялся. — Наши — уже в Берлине… А вот после их перехода…

И профессор, жутко волнуясь, всё же сумел четко и кратко рассказать о случившемся. Слушали его внимательно, не перебивая. Трефилов чувствовал на себе тяжесть их взглядов, даже не видя их. Он рассказал обо всем: о явлении ангелов, об уничтожении машины, о своей подавленной силе воли, и о страшном приговоре, вынесенном Метатроном.

Когда он замолчал, в палате наступила тишина, нарушаемая лишь его собственным прерывистым дыханием. Казалось, самый воздух сгустился от неподдельного, холодного ужаса, который не могли скрыть даже эти «железные» люди.

Первым нарушил молчание Берия. Его голос прозвучал сухо и по-деловому, будто он обсуждал доклад об урожае хлопка, а не вторжение потусторонних сил.

— Ангелы? Метатрон? — переспросил он, и в его тоне сквозило не столько недоверие, сколько попытка натянуть знакомые, материалистические категории на абсолютно немыслимое событие. — То есть, говоря проще, «ангельские силы» не довольны нашими изобретениями?

— Они недовольны всем и сразу, товарищ нарком. Особенно способностями товарища Чумы… И они непременно хотят его уничтожить.

Трефилов беспомощно замолчал. Его научный ум пытался было облечь пережитый кошмар в привычные термины, но масштаб произошедшего пока в них не умещался.

Заговорил Сталин. Его слова, тихие и весомые, резали больничную тишину, как острые лезвия.

— Они считают его… кем? Порождением дрэвних сил? Бесовским отголоском языческих божеств? — Он сделал паузу. Трефилов услвшал, как он раскуривает папиросу. Запах крепкого табака смешался с больничными запахами лекарств и дезинфекции.

— Так они говорили, товарищ Сталин, — прошептал Трефилов.

Вновь наступила пауза, страшная для Бажена Вячеславовича своей неопределённостью. Он был готов хоть сейчас встать у стенки — вина давила. Трефилов чувствовал, как по его спине ползет ледяной пот. Он ждал обвинения в измене, вредительстве, в том, что он собственным гением подвел товарищей под удар.

Но Сталин сказал иное:

— Вашу машину уничтожили, товарищ Трэфилов. Но нэ уничтожили вас! В этом они просчитались. Вы продолжите свою работу. Инженеры, физики, лучшие умы, которых мы предоставим, будут вашими руками и глазами. Вы создадите не просто машину. Вы создадите оружие. Вы научите нас бить их их же оружием, если это понадобится! Понятно?

Голос Трефилова дрогнул, но не от страха, а от внезапно вспыхнувшей, безумной надежды.

— Понятно, товарищ Сталин. Только я… я считаю, — Бажен Вячеславович набрался смелости, — нужно поставить в известность Церковь!

— Обязательно поставим, товарищ профессор, — заверил Берия, — это очень серьёзный вопрос. Не волнуйтесь — мы всё решим.

— Отдыхайте, Бажэн Вячеславович! — произнёс Иосиф Виссарионович. — Поправляйтесь, набирайтесь сил! Ви нам очэнь нужны!

Шаги затихли в коридоре. Трефилов остался один в своем сером, туманном мире. Но теперь этот мир был наполнен новым смыслом. Он закрыл свои слепые глаза и увидел не тьму, а схему — первую схему оружия, которое сможет, если нужно, поразить даже Посланников Небес.

[1] Метатрон — это высший архангел в иудейской, христианской и исламской мистике, который часто ассоциируется с ролью «Глас Божий» или «Писец Божий», как посредник между Богом и творением, передающий Его волю, а также описывается в мистических текстах как преображенный праведник Енох; в современной культуре, например, в фильме «Догма» и сериалах, он изображается именно как тот, кто говорит от лица Бога.

[2] «Карболка» (или карболи́на) — это разговорное название карболовой кислоты (фенола) и ее растворов, которые используются как сильное дезинфицирующее, антисептическое и противогрибковое средство, известное своим резким запахом, применяемое для мытья полов, дезинфекции помещений (особенно в больницах) и в ветеринарии. Это ядовитое вещество, вызывающее ожоги при контакте с кожей, и его применение требует осторожности.