Товарищ "Чума"#14 (Финал)

Глава 27

Я же, не зная ничего о жестоких схватках на Небесах, мучительно размышлял над сложившейся ситуацией, не решаясь советоваться даже со своими друзьями. По здравому разумению выходило следующее — один мой удар «Гневом», пусть и чудовищный по силе, мог не решить абсолютно ничего.

Я не знал, сможет ли этот удар испугать противника до такой степени, чтобы они решили резко капитулировать, как поступили японцы после американского ядерного удара по Хиросиме и Нагасаки. А ведь и в том случае всё было не столь прозрачно, не вступи СССР в войну, быстро разгромив Квантунскую армию в Маньчжурии.

Так что с большой долей вероятности можно было предположить, что Рейх с его бесноватым фюрером, принудить к капитуляции не выйдет. Даже, если я распределю оставшиеся в резерве силы на два удара меньшей мощности — толку тоже не будет.

Так что оставался лишь один способ эффективно использовать это жуткое оружие — снести Берлин с лица земли вместе с верхушкой Рейха. Опять же, нужно еще бы и проконтролировать, что моя задача выполнена и что никто из этих тварей не спасся. Нет, я не боялся, что они сумеют отсидеться в своих подземных бункерах — от Гнева Господня не скрыться даже под землёй.

Однако, была вероятность, что кто-то из них может оказаться за пределами германской столицы и, уцелев, взять власть в свои руки. Так что нужно было действовать наверняка. Я должен лично прибыть в Берлин, убедиться, что все выродки на месте, а уже потом задействовать Гнев.

И я бы рад ударить целенаправленно, не стирая с лица земли целый город со всеми его жителями, но Гнев Господень — это оружия массового поражения. Возможно, что я тоже не сумею уцелеть от своего удара. Но я был готов пожертвовать своей жизнью, чтобы зачистить это змеиное гнездо. Я чувствовал вес этого выбора на своих плечах. Холодная ясность, пришедшая после долгих и мучительных раздумий — Берлин должен был пасть.

Моё сердце сжалось. Выбор был чудовищным, но простым. Взвешивая на невидимых весах миллионы чужих жизней против еще больших миллионов жизней своих, я понимал, что математика здесь бессильна. Это был выбор между двумя полюсами Зла. Зло во имя Добра, во имя Победы… Не так ли я планировал свои действия изначально, попав в проклятую шкуру ведьмака?

Гнев… Этого слова было достаточно, чтобы по спине пробежала ледяная дрожь. Это была не просто могучая сила, это была Кара, которую я собирался обрушить на головы виновных и невинных. И я должен был это сделать. Один-единственный, тотальный, всеуничтожающий удар. Не два, не три меньших по фронтам — а один. Последний резерв, последняя надежда…

С этим я и явился в кабинет вождя.

— Я направляюсь в Берлин, Иосиф Виссарионович, — тихо, но четко произнёс я. Голос не дрогнул, и это удивило меня самого. — Я должен быть уверен… Удар всего один — и он должен быть точен.

Я встретился взглядом со Сталиным. В его усталых глазах я увидел лишь тяжелую, почти отеческую грусть и безмерную тяжесть тех решений, что выпадают на долю правителей.

— Когда отправляетэсь, товарищ Чума? — Сталин медленно кивнул, его взгляд опустился на карту, где жирной красной линией был обведён ненавистный город.

— Как только попрощаюсь с семьёй, — ответил я. — И еще… мне будет нужна оперативная информация о местоположении верхушки рейха. Чтобы никто не ушел от нашего возмездия.

— Информация у вас будет. Желаю удачи, Роман Михайлович. И… — Он запнулся, подбирая слова. — Постарайтесь вижить, чэго бы вам это нэ стоило. Вы нужны своей стране!

Я вышел из кабинета, и тяжесть принятого решения навалилась на плечи с удвоенной силой. Я не знал, вернусь ли. Но я знал, что иного пути нет. Один удар. Я должен был принести этот ненавистный город в жертву ради миллиона жизней моих соотечественников. Такова была ужасающая арифметика войны. Но я уже принял решения, и был готов.

Я забежал в кремлёвскую лечебницу, где вот-вот должна была разродиться нашим общим ребёнком Глафира Митрофановна. Попрощался быстро: долгие проводы — лишние слёзы. Сказал, прости любимая — война. Очередное задание — не больше. Обнял жену, Акулину, деда-мертвеца, наказав им беречь друг друга, и быстро слинял, сославшись на спешку.

Дождался обещанной информации — паролей и явок наших глубоко законспирированных агентов, кто может пролить свет на нахождение таких лиц как Гитлер, Гиммлер, Геринг, Геббельс, Борман. Как только информация будет у меня, разведчики должны будут эвакуироваться из Берлина, а я нанесу последний удар возмездия…

Задерживаться в Москве больше не имело смысла, и я открыл портал. Едва я шагнул в разрыв реальности, меня подхватил вихрь из света и тьмы. Пространство вокруг вздыбилось и разорвалось, а сознание на миг вырвалось из тела, закружившись в водовороте внезапного видения.

Небеса, но не те, благостные, что на иконах. Сияющие чертоги дымились и пылали — в яростной схватке сошлись легионы в ослепительных доспехах и полчища с опаленными крыльями. Грохот был таким, что, казалось, рушится само Мироздание.

В самом эпицентре сражались два исполина — незнакомый мне крылатый ангел, размахивающий пылающий мечом, и Люцифер, с которым мне доводилось встречаться. Я увидел, как в самую гущу сражения с раскатом грома врезалась колесница, управляемая могучим седобородым стариком.

Я не понимал, что происходит. Это было словно мираж, как вспышка, длившаяся всего лишь мгновение. Я видел, как древние божества, с которыми я познакомился в мире Королевы Маб, врываются в бойню… А потом видение исчезло, сменившись привычной чернотой пространственного перехода.

Я так и не узнал, чем закончилась та небесная битва. Меня выбросило из портала на одной из знакомых улиц Берлина, неподалёку от забегаловки, в которой я встречался с генералом Беком. Я сделал шаг, едва удерживая равновесие и внимательно оглядываясь по сторонам.

Мое появление осталось незамеченным, но что-то было не так. Я еще раз прошелся взглядом по улице, стараясь уловить причину моего беспокойства. Сначала я отметил гнетущую неестественную тишину. Город в этом районе Берлина казался каким-то… вымершим, что ли… Лишь ветер шелестел обрывками афиш и газет, катающимися по тротуарам.

Когда я прошел дальше, я увидел и местных жителей. К моему изумлению, они двигались медленно, очень медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление воздуха. Их фигуры были согбенными, лица — серые, осунувшиеся, с потухшими глазами, устремленными куда-то внутрь себя или вообще в никуда. Они походили на сомнамбул, людей в глубокой «спячке», едва передвигающих ноги.

Особенно это бросалось в глаза, когда мимо, пошатываясь, прошел патруль, не обративший на меня никакого внимания. Солдаты шли, не глядя по сторонам, их форма висела мешками на исхудавших телах. Они выглядели больными и угасающими.

Я замер, пытаясь осмыслить это странное состояние города. И в этот момент мои магические чувства, всегда находившиеся настороже, уловили нечто… знакомое? Знакомое до боли, до мурашек на коже, почти родное — тонкая ядовитая эманация, пропитавшая собой каждую пылинку окружающего меня эфира.

Она была похожа на зловонное дыхание, на шепот безумия, который не слышен уху, но который ощущаешь душой. И я знал чей это отпечаток — след сущности, питающейся страхом и отчаянием, твари, что высасывает из людей их жизненные силы.

— Братишка… — произнёс я с теплотой, вспомнив о своём одноглазом друге — злыдне, злобном духе и энергетическом вампире — братишке Лихоруке.

Он был где-то рядом. Ведь я оставил его в Берлине, рассчитывая, что придётся еще вернуться сюда. Эманации злыдня витали повсюду, словно миазмы над болотом. Это объясняло жуткую спячку города, эту апатию «живых мертвецов». Просто Лихорук пировал, пожирал последние остатки воли, надежды и жизни этого места. Ну, да, ведь здесь были мои враги. А к ним злыдень был беспощаден.

«Эй, дружище! — мысленно позвал я Лихорука. — Я вернулся!»

Не успел я это «произнести», как меня едва не свалил с ног тут же материализовавшийся рядом злыдень.

— П-ратиш-ш-шка Ш-шума ф-фернулс-ся! — радостно прошипел он, и мы крепко обнялись.

— Твоя работа, братишка? — Обвел я взглядом сонный квартал.

— П-пратиш-шка Лих-хорук реш-шил п-подкормитьс-ся, — довольно оскалился злыдень свое очаровательной зубастой улыбкой. — Это же ф-фрах-хи? А п-пратиш-шка Ш-шума хоф-форил, ш-што ф-фрах-хов ш-шрать мош-шно.

Я не мог не рассмеяться, глядя на его сияющий единственный глаз. В его искривлённой морали была своя, зловещая логика. Да, я действительно говорил, что с врагами можно не церемониться. Но я, конечно, не ожидал, что он устроит такой… всеобъемлющий пир.

— Ну, братишка, ты здесь, я смотрю, разошёлся не на шутку. Давно тут хозяйничаешь?

Лихорук, всё ещё обнимая меня за плечи своими костлявыми лапами, поволок меня за собой, как будто спеша похвастать своими достижения. Что и говорить, я ведь старался держать его в «черном теле», не позволяя вредить людям. А здесь злыдень оторвался, медленно вытягивая из фрицев все соки, оставляя немощные оболочки, способные лишь на медленное, сомнамбулическое существование.

— С-с тех п-пор, как п-пратиш-шка Ш-шума уш-шел в п-портал. Лих-хорук п-подумал — с-сдес-сь т-тих-хо и ф-фкус-сно. Очень вкккусно. Дош-шдус-сь п-пратишку с-сдес-сь. Ф-фрах-хи с-сначала с-суетилис-сь, п-пегали… а п-потом с-стали тих-хими-тих-хими… Как дальш-ше п-пудем ф-фес-селиться, п-пратиш-шка Ш-шума?

— Дальше…

И не скрывая ничего, я поведал Лихоруку о своих дальнейших планах, предложив ему убираться подальше, иначе он тоже может погибнуть в огне Божественного Гнева.

— Было бы у меня сил побольше, старина, может, всё могло пойти бы по-другому…

— С-сил мало? — переспросил мой одноглазый друг. — Так ф-фос-сьми у п-пратишки Лих-хорука! Ты ше мош-шешь! Мы с-сф-фясаны до с-сих-х пор!

Черт! А вот об этом я совсем забыл, ведь абсолютная клятва связывает нас двоих навеки. И если погибну я, погибнет и злыдень. А вот его смерти я бы не хотел допустить. Ведь он мне действительно стал настоящим братом. И не только по духу, но и по крови. И что же мне теперь прикажете делать?

— Ф-фос-сьми с-с-силы… Ф-фос-сьми! — продолжал канючить злыдень. — Мош-шет этох-хо и х-хф-фатит?

— Ладно… — тяжело вздохнув, понимая, что это ничего не изменит, уступил я, скользнув по нашей магической связи, чтобы оценить запасы Лихорука. — И сколько у тебя там силы осталось? Я ведь половину получа…

Заглянув в резерв злыдня, я оторопел. Да что там оторопел — я реально охренел от увиденного! В его резерве плескался поистине бездонный океан магии. Это было невозможно. Внутри его резерва содержалось столько сил, которых с лихвой хватило бы, чтобы сотворить заклятье поистине планетарного масштаба.

— Братишка… — выдохнул я, на этот раз с примесью суеверного страха. — Да ты… это… как ты умудрился? Я же у тебя половину забирал!

Лихорук хихикнул, довольный произведённым эффектом. Его единственный глаз сиял, как маленькое злое солнце.

— П-пратиш-шка Ш-шума тратил, а п-пратиш-шка Лих-хорук — нет. А ещ-ще п-пратиш-шка Лих-хорук умеет х-хорош-шо куш-шать! Они фс-се с-сладко с-спали, и их п-пыло мнох-хо! — Он причмокнул своими тонкими губами. — О-ош-шень м-мнох-хо. Ф-фот и накопил.

— Накопил⁈ Братишка, ты даже не представляешь, что ты сейчас сделал… — Я схватил злыдня в охапку и закружился с ним по мостовой. — Ты ведь, дружище, спас всех нас… Ну, я надеюсь на это…

Я медленно перевёл дух, осмысливая открывающиеся перспективы. План, который ещё минуту назад казался безумным самоубийством, можно было переиграть. Зато другой вдруг обрёл чёткие железные очертания.

— Теперь хватит, братишка… — сказал я, и в моём голосе снова зазвучала уверенность. — Ещё как хватит. — Я открыл портал и, прихватив Лихорука, прыгнул обратно в Москву.

Кабинет вождя был погружен в полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом настольной лампы, отбрасывающим гигантские, пугающие тени на стены, уставленные книгами. Воздух был густым от табачного дыма и тяжкого, невысказанного напряжения последних недель.

Сталин стоял у карты, его лицо, изможденное бессонницей, было похоже на высеченное из старого камня. Он резко повернулся, когда за его спиной открылся сияющий портальный выход, и мы с Лихоруком материализовались в центре кабинета.

Глаза вождя, отдающие болезненной краснотой, сузились, но в них не проявилось и тени удивления. Кажется, за годы войны он перестал удивляться чему бы то ни было.

— Нэ ждал вас сэгодня, товарищ Чума… — произнес Иосиф Виссарионович, рефлекторно взяв в руки трубку со стола.

— Так вышло, товарищ Сталин, — произнёс я, отпуская Лихорука, который тут же растворился в одной из теней в углу.

Я не стал тратить время на предисловия и буквально в двух словах поведал вождю обо всём, что со мной произошло в Берлине. Ну, и о бесценном подарке моего одноглазого братишки, конечно.

— Значит, товарищ Чума, тэперь мы можем вдарить Гневом Господним по всем фронтам? — тоже не растекаясь мыслью по древу, спросил Иосиф Виссарионович. — И размазать эту фашистскую гадину со всеми их нэкротическими созданиями?

— Так точно, товарищ Сталин! — четко отрапортовал я. — Мы очистим нашу землю огнем. Таким огнем, который выжжет с корнем всю эту мерзость!

Наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем больших напольных часов. Сталин подошел к столу, взял телефонную трубку.

— Собрать в Ставке командующих всех фронтов… Да, срочно!

Приказ был отдан, и он стремительно полетел по линиям специальной связи. Уже через несколько часов кабинет Сталина начал наполняться людьми в генеральской форме. Лица командующих были омрачены печатью недоумения и тревоги. Приказ, который они получили, не укладывался ни в какие рамки военной науки: немедленно, в течение суток, отвести все войска на рубежи, обозначенные на картах жирными красными линиями. Без боя. Оставляя позиции врагу.

Сталин, стоя у карты, обвел собравшихся своим тяжелым гипнотическим взглядом.

— Дирэктива ясна, товарищи полководцы? Ваша главная задача — обэспечить организованный отход наших войск. Бэз паники. Бэз потерь живой силы и тэхники. Чтобы ни один наш солдат нэ остался на обозначенных тэрриториях, по которым ми нанесём удар нашим новым и мощным оружием. Это приказ!

Вопросы замерли на губах у командующих. Но они были солдатами и привыкли подчиняться, хоть и считали этот маневр немыслимым риском. Однако спорить с Верховным не посмел никто. Через несколько минут кабинет опустел, и аппараты связи загудели, разнося по фронтам приказ, которому суждено было стать самым немыслимым в истории этой войны.

Мы же с Лихоруком не теряли ни секунды. Едва штабисты скрылись за дверью, как вождь пригласил меня к карте, испещрённой десятками меток.

— Вот они, товарищ Чума, основные узлы сопротивления противника. Места их наибольшей концентрации и живых, и некротов Вилигута. Начнем с уничтожения самых крупных…

Портал развернулся с сухим треском, похожим на разрыв бумаги. Мы шагнули из табачной мглы кабинета в кромешный ад под Сталинградом. Воздух дрожал от гула моторов и лязга гусениц танковых частей врага. А вот многочисленные орды живых мертвяков, наоборот, стояли тихо и неподвижно, ожидая приказа командиров из СС. Наши части уже организованно начали оставлять свои позиции, но враг пока медлил, не понимая, с чем это связано. И это было нам на руку. Нужно было только дождаться необходимого момента.

— П-пратиш-шка Лих-хорук х-хотоф-ф поф-фес-селитс-са! — довольно просипел злыдень, в предвкушении потирая костлявые лапы. — И пош-шрать!.

— Тогда за дело, братишка, — кивнул я, чувствуя, как из него через нашу магитческую связь хлынул ко мне тот самый бездонный океан силы.

Я воздел руки. Небо, затянутое дымом пожарищ, и отчего-то густо окрашенное красным, почернело, став тяжелым и низким, словно крышка гроба, отлитая из свинца. Вихри энергии, истекающие из моих рук, напитав магический конструкт, закрутились в спирали, образовав гигантский «огненный глаз» прямо в небесах.

И оттуда, из центра этого «всевидящего ока», пролились на нашу грешную землю слёзы убийственного дождя из огня и серы. И в этом огненном полумраке заплясали ветвистые молнии цвета расплавленного золота.

Это и был Гнев Господень — сокрушительно пламя, низвергнутое с небес. Оно ударило по земле, осветив всю округу ярче, чем в полдень. Я видел, как испаряются реки, как плавятся скалы, как немецкая орда обращается в пар и пепел, не успев издать ни звука. Заклятье пожирало всё на своем пути, выжигая саму скверну, очищая землю до основания.

Танковые дивизии вермахта, еще секунду назад грозившие прорвать фронт, обращались в расплавленный металл. Живые мертвецы Вилигута, эта мерзкая пародия на жизнь, испарялись первыми, их проклятая магия мгновенно перегорала в очищающем пламени Гнева. Немецкие солдаты тоже исчезали, рассыпаясь пеплом, не успев проронить даже звука.

Это было страшно до жути. Злыдень же, прячась за моей спиной, неистово хихикал, впитывая эманации страха, боли и ужаса, которые испускали в мир иной тысячи и тысячи проклятых фашистских душ, вновь пополняя его магический резерв.

Мы не стали дожидаться конца. Я открыл новый портал, и мы ринулись к следующей метке на карте вождя — под Курск, где готовилась к боям еще одна гигантская танковая армада и армия некротов. Затем — под Ленинград, где орды мертвецов безуспешно пытались переправиться через замерзшую Неву.

С каждым новым прыжком Лихорук хихикал все громче, а его единственный глаз пылал ликованием. Он не тратил силу — он ею расплачивался, и каждый испепеленный батальон вермахта давал ему новую энергию. Это был какой-то самовосстанавливающийся адский механизм.

Мы прыгали по всем фронтам, от Балтики до Черного моря. Каждый раз картина повторялась: стремительный выход из портала, мгновенная оценка обстановки, и — всепоглощающая вспышка Божественного Гнева. Мы действовали быстрее, чем противник мог понять, что происходит. Немецкие штабы получали лишь бессвязные, панические донесения о «серном огне с неба», после которых целые армии пропадали без вести.

С каждым ударом сопротивление врага слабело. Их техника, солдаты, их оккультное колдовство — всё было бесполезно перед лицом абсолютной силы. Паника, которую мы сеяли, была страшнее любого оружия. Слухи о карающем «огне советов» облетели все немецкие части. Солдаты начинали бунтовать и разбегаться, видя в каждом зареве на горизонте предвестник своей гибели.

Германские армии, еще недавно готовившиеся к победоносному наступлению, теперь были обращены в бегство. Но бежать было некуда. Божественный Гнев накрывал их снова и снова, катясь по фронту настоящей волной Апокалипсиса. Финальный акт, после совещания в Ставке, мы решили провести у стен самого Берлина, предварительно послав противнику ультиматум о безоговорочной капитуляции.

Мы даже не успели ничего предпринять, буквально через несколько часов пришло срочное известие: фюрер, осознав полный и окончательный крах всех своих чаяний о мировом господстве германской нации, свел счеты с жизнью. История, пусть и на несколько лет раньше, вернулась в привычную колею.

Третий рейх пал, несостоявшаяся тысячелетняя империя была обращена в пепел огнем Божественного Гнева. Война завершена. Окончательно и бесповоротно. Божественный Гнев, бушевавший во мне, угас, оставив после себя лишь глухую, выжигающую пустоту и тонкий звон в ушах. Не осталось ни сил, ни эмоций, лишь глобальная и всепоглощающая усталость.

Злыдень, мой неразлучный спутник, моё спасение и проклятие, напротив, казался довольным и умиротворенным как никогда. Он продолжал вбирать в себя не просто страх и боль, а сам факт осознания немцами тотального конца. Для злыдня это был настоящий пир, на котором он — самый главный и званый гость. Но нам нужно было возвращаться, и я открыл портал.

Мы с Лихоруком вновь вышли из него в кабинете Сталина. Вождь стоял у карты, испещренной его отметками, которые уже стали историей. Он медленно повернулся, и в его знаменитом пронзительном взгляде я увидел нечто непривычное — растерянность.

— Товарищ Верховный главнокомандующий, — вытянувшись по стойке смирно, отрапортовал я, — задание Ставки выполнено!

Но вождь не ответил, продолжая молча вглядываться в нашу необычную команду. Молчание затягивалось. Из включённого радиоприемника лился ликующий голос Левитана, поздравляющий всю страну с нашей победой. Под звуки знакомого голоса Сталин подошел к столу, взял свою неизменную трубку, но так и не закурил, лишь покатал ее в ладонях.

— Как… — Его голос, обычно стальной и властный, неожиданно дрогнул. — Как можно наградить вас за эту победу? Как можно наградить за то, что нэ имеет цены? Ордена? Звания? — Он махнул рукой, словно отгоняя ничтожную мысль. — Всё это прах и тлэн пэред тем, что вы совэршили. Можно ли наградить солнце за то, что оно согрэвает землю своим тэплом и дарит свэт?

Иосиф Виссарионович покачал головой, а в его глазах промелькнуло нечто похожее на суеверный страх, подавляемый железной волей вождя.

— Вы совэршили настоящее чудо. А за чудо нэ платят. Его благодарно принимают. И помнят. Вэчно. Мы все… все советские… и нэ только… вообще все люди пэред вами в неоплатном долгу. И этот долг никогда не будет забыт!

В этот самый миг снаружи, с Красной площади, донесся какой-то нарастающий гул сотен и тысяч голосов. Протяжные гудки заводов, выстрелы в воздух, песни, смех, счастливые крики. Даже стекла в кабинете вождя дребезжали от этого общего народного счастья. Сталин подошел к окну и одернул в сторону тяжелую штору.

— Смотрите, — сказал он, — вот ваша награда.

Вождь распахнул окно, и вместе с морозным январским воздухом в кабинет ворвался шквал народного ликования, оглушительный и прекрасный. Где-то далеко били зенитные орудия, салютуя нашей Великой Победе, но их залпы тонули в этом всеобщем, искреннем счастье.

По улицам текли реки людей — солдаты и рабочие, старики, женщины, дети. Все смешалось в одном большом, слезном, но радостном порыве. Люди обнимались, плакали, смеялись, качали друг друга на руках, бросали в тёмное зимнее небо шапки. Самая страшная и кровопролитная война в истории человечества была окончена. И закончена нашей победой. Не завтра, не через год, а прямо сейчас, вот в этот самый миг.

Это был не просто конец войны. Это было рождение новой эпохи. Эпохи, которую наш народ, великий и непобедимый, выстрадал и заслужил. Стоя у открытого окна, под ликующие крики моей Родины, под гром салютов, озаривших московское небо, я понял простую и вечную истину: ни одна темная сила и ни одно иноземное нашествие не способны сломить дух этой земли.

Этот дух жил в громе наших орудий и в тихом плаче матерей, в ярости смертельных атак и в стойкости блокадников, в труде тыла — это был дух народа-творца, народа-воина, народа-победителя. И пока жив этот дух, наша Родина будет стоять. Непоколебимо и гордо. Пряча в груди и тихую мудрость, и всесокрушающий гнев. Пройдя сквозь века, сквозь бури и даже сквозь адский огонь. Ведь это наша земля. Наши люди. Наша Победа. Никто не забыт, и ничто не забыто!

КОНЕЦ