Товарищ "Чума"#14 (Финал)

Глава 25

Напротив огромного камина, в котором весело потрескивали полешки, удобно устроился в кресле качалке сухонький старичок в дорогом расшитом золотом парчовом халате. Закрыв глаза, он мерно покачивался, наслаждаясь тишиной.

— Деда, а расскажи мне сказку, — неожиданно попросил его мальчонка лет пяти-шести, выдернув старика из ленивой задумчивости.

— Тебе спать пора, разбойник ты этакий, — ворчливо, но добродушно произнес дед, приоткрыв один глаз. — А то нас обеих твоя мать заругает! А она — мамка твоя, жуть какая строгая — не посмотрит, что дедушка от одного чиха может разложиться на плесень и на липовый мед, такую выволочку устроит… Так что ступай в кровать, Славик!

— Деда, ну ты же не спишь… Никогда не спишь — я видел… — Уличил собеседника пацанёнок. — И я так же хочу! Почему тебе можно не спать, а мне — нельзя? — Попытался продавить старикана малец.

— Потому что я — мертвец, а ты — живой и здоровый мальчик, — усмехнулся Вольга Богданович. — Вот как помрёшь — спать можешь вообще не ложиться.

Мальчик на мгновение притих, насупившись — его брови сердито сдвинулись к переносице. Огонь в камине неожиданно загудел и резко взметнулся к каминной полке.Логика деда показалась ему неубедительной.

— А я не хочу помирать! — заявил он решительно, сжав кулачки. Пламя заревело, вырываясь из дымохода настоящим огненным потоком. — Я хочу сказку!

— А ну-ка, не балуй! — строго произнёс мертвец. — А то накажу! И не посмотрю, что ты у нас тот еще великий кудесник! Деда тоже еще кой-чего могёт!

— Ладно, дед, — покладисто ответил Славик, и огонь в камине опал, вновь став «ручным».

— Про что сказку-то сказывать? — поинтересовался Вольга Богданович. — Добрую, аль как?

— Страшную хочу! — заявил пацан. — Про Конец Света!

— Ну, про Конец Света, так про Конец Света, — сдался старик. — Только смотри, если мать тебя не в кровати застанет — я скажу, что это ты меня, старика беспомощного, в полон взял и заставил сказку сказывать. Да еще и страшную.

Славик радостно засмеявшись, взобрался к мертвецу на колени и пристроился у него под боком.

— Ну, слушай тогда, — начал Вольга Богданович скрипучим голосом, обняв внука за плечи. — Было это давным-давно. Так давно, что и времени-то самого еще не было. Жил-был одинокий Бог. Скучно ему было в пустоте великой, вот и вздумал он мир сотворить. Слово сказал — солнце наше зажглось и звезды…

— А какое слово, деда? — вновь влез в рассказ мальчуган.

— А сам не догадался разве?

Мальчишка мотнул головой.

— Да будет Свет!

— И всё?

— И всё. Ведь Он же Бог-Творец!

— Тогда и я хочу Творцом быть! — тут же заявил мальчуган.

— Всё в руках твоих, Славик, — ухмыльнулся дед. — Вот вырастешь — станешь. Только не лёгкое это дело — до Творца дорасти… Дальше слушай! Взмахнул Бог рукой и создал землю. Вздохнул — и побежали по ней ветры быстрые. Плюнул — и получились океаны великие…

— Прямо так океанами и плюнул? — недоверчиво перебил старика пацанёнок.

— Ну, не то чтобы плюнул… — усмехнулся старик. — Там всё куда сложнее было, а я сказку сказываю. Так что нишкни мне, мелкий, а то спать пойдёшь!

— Всё, деда, не буду! — покладисто произнёс Славик.

— То-то же, проказник! Тогда слушай дальше, — продолжил мертвец, — создал Он траву и деревья, зверей, птиц и рыб, и остановился, отдохнуть от трудов праведных, посмотрел вокруг — все хорошо, но чего-то ему не хватало…

— И чего же? — не удержался мальчуган.

— И решил создать Он себе помощников. Первыми были титаны — могучие стихии молодого мира. Великаны из камня и пламени, духи бурь, повелители земных и океанских глубин. Сила их была столь огромна, что они не замечали Бога. Они просто были, как бы сами по себе…

Мальчик притих, представив себе этих исполинов.

— А потом? Они Его не слушались?

— Они Его не слышали, — уточнил дед. — Они были как несмышлёные младенцы, только с силой, способной материки сдвигать. И понял Бог, что помощники из них никудышные. Они в основном разрушали, а не созидали. И понял тогда Бог, что первый блин вышел у него комом. И создал он тогда других богов. Красивых, умных и сильных. Они должны были управиться с титанами, усмирить стихии и навести в молодом мире порядок.

— И стало всё хорошо?

— Ну, поначалу всё шло хорошо. Новые боги навели порядок на земле, обуздали титанов, но пожелали жить по своим правилам, а не помогать Творцу. И тогда создал Бог ангелов — вот они-то и стали идеальными помощниками, четко претворяя в жизнь его заветы и чаяния.

— А зачем тогда люди появились? — не удержался Славик. — Если ангелы и так всё делали правильно?

— А вот это, внучек, самый главный вопрос, — голос Вольги Богдановича стал глубже и задумчивее. — И ответ на него — ключ ко всему на свете. Видишь ли, ангелы были идеальны. Слишком идеальны. Они не ошибались, не сомневались, не выбирали. Они просто исполняли волю Творца, как самый точный, но бездушный механизм. А Богу… Богу снова стало одиноко. Ему захотелось не просто слуг, а детей. Не тех, кто будет слепо подчиняться, а тех, кто сможет, в конце-то концов, понять Его замысел, и главное, захотеть творить вместе с Ним по своей собственной воле.

Он хотел, чтобы его творение полюбило Его не потому, что так заведено, а потому, что само так решит. Чтобы добро и созидание были не приказом, а личным, осознанным выбором. В этом и была загвоздка! Без свободы выбора нет настоящей любви, без свободы ошибаться — нет настоящей мудрости, а без возможности упасть — нет сладости в том, чтобы подняться. Вот и создал Он человека. Слабого, хрупкого, недолговечного. Но из самой чистой, Божественной Искры. И вдохнул в него ту самую свободную волю, которой не было ни у титанов, ни у богов, ни даже у ангелов.

— Так это же хорошо, деда? Или нет? — задался очень сложным вопросом малец.

— Да, подарок опасный, — выдохнул старик. — Самый страшный, но и самый прекрасный подарок на свете. Ведь имея свободу выбора, человек получил возможность идти и против воли Творца. Мог творить зло. Мог разрушать. Мог сказать Творцу: «Нет!». И многие так и делали. Но тот, кто, имея такую свободу, всё же выбирал Свет, Добро и Любовь — становился для Бога самым желанным и любимым чадом, и сам мог дорасти до Творца! Ведь Он создал человека по своему образу и подобию.

— Ух ты! — довольно заулыбался малец. — И я могу Творцом стать?

— И ты можешь, — Вольга Богданович взъерошил волосы мальчишке своей рукой, обтянутой сухой и желтой пергаментной кожей. — Если стараться будешь.

— Ну, теперь-то всё стало на земле хорошо?

— Хорошо-хорошо, да не очень-то, — покачал головой мертвец. — Не понравилось кое-кому, что Создатель вознес столь хрупкое создание, как человек, выше всех прочих творений. Один из самых могущественных и прекрасных ангелов, Люцифер, посчитал это величайшей несправедливостью. Он воспылал гордыней и решил, что сам достоин быть равным Творцу. «Почему мы, сильные и безгрешные, должны служить этому слепку из глины?» — крикнул он и увлек за собой треть[1] Небесного воинства. И Началась на небесах война, какой мир еще не видал. Архангел Михаил и верные Богу ангелы сразились с мятежниками. И пал Люцифер с Небес, как молния, в бездну, став князем Тьмы. А вместе с ним пали и все, кто его поддержал.

— А дальше-то что? — зашептал Славик, глаза его горели, а пламя в камине замерло, затихшее, будто прислушиваясь.

— А дальше всё опять пошло наперекосяк, — вздохнул Вольга Богданович. — Добро и Зло смешались на земле, как в кипящем котле. Человек, получив свободу, стал часто выбирать не самый верный путь. И нет на свете ни одной беды, ни одной войны, ни одной слезинки, которая не была бы следствием той самой свободы воли. Люди сами творили свой Конец Света — медленно, по капле, день за днем. Одни — злом, другие — равнодушием…

Мальчик совсем притих, обдумывая услышанное.

— Но это же… не совсем страшная сказка, деда, — наконец произнес он. — Это… какая-то грустная.

— А кто сказал, что сказка о Конце Света весёлой будет? — проскрипел старик. — Так вот, предвидел всё это Творец, и повелел: когда «Чаша грехов и терпения» в мире переполнится, что будет означать, что мир, созданный Им плох и нежизнеспособен — явятся они — Всадники Апокалипсиса, чтобы низвергнуть сей несовершенный мир в горнило Первозданного Пламени. А сам ушел по другим делам… А у тебя, дружок, я смотрю уже глазки слипаются?

Славик, и правда, сладко зевнул, потер кулачками глаза и прижался к угловатому плечу деда.

— Ладно, — прошептал он. — Про Всадников в другой раз… Страшная сказка…- И малец заснул, а пламя в камине почти угасло, оставив лишь багровые угли, которые тихо потрескивали в тишине.

Вольга Богданович посидел еще немного, слушая ровное дыхание внука. Затем осторожно, с неожиданной для мертвеца нежностью, приподнял его. Мальчик бессильно обвис у него на руках, погруженный в глубокий детский сон. Дед нес его в спальню, и ни одна половица не издала ни звука под его ногами. Он уложил Славика в кровать, поправил подушку и укрыл одеялом до самого подбородка, на мгновение задержав взгляд на его спокойном лице.

Вернувшись в гостиную, он вновь уселся в свое кресло-качалку. Легкий скрип старых деревянных полозьев нарушил звенящую тишину. Вольга Богданович уставился на очаг, где переливались багровым жаром последние угли. В их пульсирующем свете ему виделись не абстрактные узоры, а дела минувших дней — великие битвы, павшие воины, мрак и пламя, сквозь которые довелось пройти этому миру.

Он протянул к огню руку, и угли на миг вспыхнули ярче, будто отзываясь на просьбу старого друга. А мертвец сидел и смотрел, как прогорающие угли с тихим шелестом провалились в зольник, и комната окончательно погружается во тьму. Но старик не двигался и не засыпал — мертвые не нуждаются в этом. Он просто смотрел в темноту и вспоминал…

Первыми в начале января 1943-го года зашевелились фрицы, неожиданно развернув полноценные контрнаступления по всем фронтам. Они эшелонами подвозили новое пополнение некротов к линиям боевых столкновений. И это были новые, улучшенные твари, практически не поддающиеся потокам Благодати полковых капелланов.

Силы Красной армии не дрогнули, буквально врастая в землю на обороняемых рубежах, но наше наступление захлебнулось. Никто не мог понять в чём дело, пока я не увидел первые тела новых зомби, которые мне доставили для исследований. И едва я на них взглянул, как тут же понял — именно я был виновником такого катастрофического положения на фронте.

Да-да, как не прискорбно это осознавать. Дело в том, что когда я взглянул на первое тело некрота, доставленное на мою базу, то сразу понял, в какой момент я совершил чудовищную ошибку. Изувеченный труп, лишённый головы, оказался покрыт магическими письменами с головы до ног.

И в этих формулах, пусть и видоизмененных, переработанных, я узнал те защитные конструкты, с которыми противостоял нападению ангелов в Берлине. Не знаю, как мне не пришло в голову разнести в пыль уцелевший дом Шульца, пол, стены и потолки которого мы тщательно расписали рунами до нападения.

Те конструкты, что нас защитили от небесного гнева, были вывернуты буквально наизнанку, извращены и приспособлены для совершенно иной цели — защиты мертвой плоти некротов от Божественного Света. Чертов Вилигут оказался куда проницательнее меня.

Теперь мои же доработанные формулы охраняли мертвых солдат вермахта. Некроты, покрытые этими письменами, были неуязвимы для нашего самого мощного оружия — потока Благодати. Теперь лишь холодная сталь, огонь и мужество наших солдат могли их остановить, но ценой просто невероятных потерь.

Ирония судьбы была беспощадной: защита от Божественной кары теперь оберегала творения самого дьявола. Потоки Благодати «отскакивали» от некротов, как горох от стены. Священники отныне были практически бессильны, лишь несколько монахов из ранга «преподобных», «старцев», «или 'святых угодников» с поистине железной Верой, всё еще могли что-то противопоставить врагу.

Моя гребаная невнимательность обернулась против всей страны. Я создал щит, а враг выковал из него меч. И теперь этот меч был направлен в сердце моей Родины. Я должен был найти способ срочно это исправить. Но как уничтожить то, что было создано, чтобы выстоять против самих Небес? И еще я знал, что времени на чистые эксперименты у нас уже не было. Фронт трещал по швам под натиском мертвых немецких полчищ.

И тут меня осенило — я вспомнил не о щите, а о мече. О самом страшном и разрушительном оружии, которое только может представить себе человеческий разум. О том, что не шло ни в какое сравнение с ангельским воинством, ибо было сильнее их. Я вспомнил о Гневе Господнем.

Настоящий Гнев был отнюдь не потоком Благодати, а всесокрушающим ураганом, апокалиптическим огнем, выжигающим саму «душу» творения. Если защитные руны «от ангелов» могли блокировать немилосердную энергию Небес, то что они смогут противопоставить настоящей ярости уничтожения?

Ничего. Абсолютно ничего. Это был единственный ответ. Но чтобы быть уверенным, нужно применить его… План был безумен и отчаянно прост. Нужно было не защищаться, а нанести удар, призвать настоящую Божественную Кару. От которой не должно было существовать никакой защиты.

Но страшило меня не это, а последствия от применения этого чудовищного оружия, рядом с которым даже ядерная бомба не шла ни в какое сравнение. Там, где бушевал Гнев, ничего не будет расти долгие годы, а то и столетия — сама земля умирала под его губительной силой. А ведь это наша земля…

Но я, всё-таки, решил применить это оружие на том участке фронта, где ситуация стала совершенно катастрофической, где колонны некротов уже прорывали нашу оборону, угрожая окружением и гибелью целым армиям. С этим я и пошел к Верховному. Я ожидал всего, особенно после того, что необдуманно совершил… Или не совершил…

Сталин, выслушав мой сбивчивый, но четкий доклад, молча закурил трубку и прошелся по кабинету.

— Товарищ Чума, — наконец произнес он, и его голос не дрогнул. — Все ми совэршаем ошибки… Но ми же и стараемся их исправить. Если ваше… оружие… может остановить врага, вы обязаны его применить. Нэмедленно! А с последствиями ми будэм справляться вмэсте со всэм нашим народом. И ми справимся!

Он не стал вдаваться в детали. Его согласие было равносильно приказу: остановить врага любой ценой. Даже ценой применения этого страшного оружия. Но была еще одна проблема — Гнев Господень был оружием чудовищной мощи, но и энергию он требовал соответствующую.

В прошлый раз, когда я его применил, пришлось образовать сигиллу — «ведьмовской магический круг», использующий суммарные силы всех «ведьм», включённых в него. Но на данный момент никого из одарённых с большим потенциалом у меня под рукой не было. Единственный, кто остался в строю ведьмаков — Том Бомбадил, но магии в его резерве тоже практически не было.

— Товарищ Сталин, — произнёс я, и мой голос прозвучал чужим и надтреснутым. — Есть еще один нюанс. Призыв Гнева… он требует невероятного количества энергии. У меня нет «круга посвященных», как раньше. Моих личных сил хватит… — Я сделал мучительную паузу, — только на один удин мощный удар. Либо на пару-тройку, но куда меньшего воздействия. Может быть… товарищ Сталин… мне выжечь дотла Берлин, как Бог стер с лица земли Содом и Гоморру? Уничтожить одним ударом голову этому чудовищу?

Сталин замер. На мгновение его непроницаемое лицо дрогнуло. Он медленно выпустил дым из трубки, смотря куда-то в пространство за моей спиной. Я видел, как в его глазах борются прагматизм полководца и ужас человека, понимающего цену такого решения.

— Бэрлин… — протянул он задумчиво. — Миллионы жертв… Что останется после? Мертвая зона в самом сердцэ Европы на вэка?"

— Да, товарищ Сталин, именно так, — подтвердил я.

Он снова прошелся по кабинету, его шаги были тяжелыми, словно он нес на плечах всю тяжесть этого выбора.

— Товарищ Чума… — наконец сказал он, останавливаясь напротив меня. — Вы предлагаете рискованный шаг. Очэнь рискованный. Но… — он снова замолчал, размышляя. — Если это может остановить войну… Сократить общие жертвы… нашэго народа…

Я чувствовал, как холодная тяжесть ложится на душу. Берлин… Да, там были нацисты, солдаты вермахта, некроты… Но там были и мирные жители. Старики, женщины, дети… Те, кого не успели эвакуировать, кто просто оказался заложником безумия своего фюрера.

Применить Гнев там означало бы уничтожить их всех без разбора. Сжечь их души вместе с душами тех, кого я считал врагами. Это был бы грех, который я бы нес до конца своих дней. Моя душа и так уже была черна и испещрена чудовищными шрамами от многочисленных убийств… Но там были только враги… А это… это перечеркнуло бы всё.

— Я понимаю… — тихо произнёс Сталин. — И я не буду приказать… Это твой выбор, товарищ Чума. Твоя совесть, твоя вэра… Решай сам… Удар по Берлину может закончить войну, но цэна… цэна ужасна. А несколько ударов по фронту могут сохранить миллионы мирных нэмецких жителей, но продлить войну и унести больше жизней наших солдат.

Он подошел к окну и посмотрел на затемненную Москву.

— Выбор за вами, товарищ Чума — делайте так, как считаете нужным. Я доверяю вашему рэшению…

[1] Согласно библейской традиции (на которой базируется предание о падении), Люцифера поддержала треть ангелов небесного воинства. В Откровении Иоанна Богослова (Откр. 12:4, 7–9) описывается, как хвост дракона (Люцифера/Сатаны) увлек с неба третью часть звезд, которые были низвержены на землю вместе с ним.