В лесах Прионежья

ЗА СУДАКАМИ

Тихи летние вечера в Прионежье. Кондовые леса окружают озера, а от берегов рек поднимаются за сопки урема. Озера в лесах не широкие, не глубокие, а рыба в них водится всякая. Есть пятнистый да черный окунь, подъязок, язь, лещ, серебристый голавль, щука, налим, полосатый судак, а в порожистых речках с ключевой водой водится форель-пеструшка да лосось — благородная рыба.

Придешь на берег реки на заре красной. Сядешь за плакучими ивами иль в густом черемушнике, забрасываешь в реку лесу, глядишь за поплавком да слушаешь, как поют речные пороги. И только еще скрылось солнышко за лесочком, как на воде начинают рыбы играть. Бисерные брызги летят по сторонам, рыба в пляс пошла — клев начался. И некогда тебе в то время разными думами заниматься, а все твои помыслы направлены на рыбий взлет. Едва успеваешь подсекать рыбу, такой клев разгорается, что душе приятно и на сердце легко.

А когда клев прекращается, прислушиваешься, как лес шумит. Вечерком после зореванья костер разожжешь под сосной лапистой, да такой яркий, что весь берег освечивает. Дышишь полной грудью, свежим речным воздухом. Легко, приятно, и полное тебе удовольствие.

Каждый свой отпуск мы с токарем колхозных мастерских Матвеем Приемышевым на озерных да речных берегах проводим. Удовольствие получаем и здоровья набираемся да попутно и бодрость прихватываем. Сегодня первый день нашего отпуска, а мы с Матвеем уже устроились на берегу в Ялегской протоке, неподалеку от большого Онежского озера. Место здесь низменное, кудрявое, зеленью покрытое. В водоразлив все пожни вода заливает. Трава на лугах выше пояса, сочная и вся в цвету. Куда ни глянь — всюду ромашки, дрема, клевер, незабудки, донник. Кругом пахнет медом да всякими пряностями.

На этот раз я выбрал место на штабеле леса, что остался в речной бухточке от прошлогоднего сплава. Комаров в этом месте не занимать, тьма-тьмущая, но свежий ветер отгонял их. Сам Матвей сидел неподалеку от меня в густом ольшанике, который ему служил укрытием от комариного нашествия. Если б не лесозащитная полоса, то быть бы Матвею без носа. Комары любят мясистые носы с горбинкой на перевале около глаз.

Река Андома в этот час была чиста. Спокойно и медленно катились воды в онежское озерное устье. Солнце скрылось за ближним лесом. Рыба вышла на кормежку. То тут, то там вода бисерилась, волновалась, раздавалась в брызги. Рядом со мной в сочной густой траве закричал коростель — предвестник ночи. Замолкли, не цикают лесные пичужки. Защелкал ночной соловушко разудало и ошалело, с причудами. От Ялегского озера, где узкая протока соединяет озеро Ялега с рекой Андомой, доносился утиный пересказ: «Фю-ють… фю-ють… фю-ють…»

Скоро на землю и на реку опустилась ночь. Поплавки на воде укрылись в темноту. Матвей развел костерик в облюбованном месте, а когда заиграл огонек, я подошел к нему.

— Как удача? — спросил он, и в его голосе был не столько вопрос, сколько разочарование. За вечер он не выловил ни единого судака, да и мне похвастать было тоже нечем. Десяток окуней, три подъязка и некрупный лещ были в моем ведерке.

Скоро была сварена уха, оказавшаяся на редкость вкусной. Мы аппетитно поужинали и легли в мягкую душистую траву, что в домашнюю перину, на ночной отдых. Вокруг полнейшая тишина, воздух чистый, питательный.

Только-только загорелся небосклон на востоке, Матвей проснулся. Он не спеша размялся несколькими приседаниями да взмахами рук, потом стряхнул с ватника приставшие к нему травинки, подошел к реке, умылся и, вернувшись обратно к потухающему огоньку, сказал:

— Пора за дело браться. Начинается заря, починается клев. Рыба заиграла у берегов.

Поднялся и я. Матвей пошел вперед, а я за ним. Осматривая донки, поставленные с вечера, Матвей сокрушенно и с раздражением приговаривал:

— Худо дело, худо, братец, что-то заело, не за что браться. Пусто, как в глухом перелеске.

Возле куста плакучего ивняка Матвей остановился, улыбнулся, присвистнул и проговорил:

— Кажется, подвезло.

Натянул лесу и почувствовал на крюке добычу. Ударил лесой, как погонялкой, об воду. Леса вздрогнула, качнулась тихо раза два и пошла вглубь. Матвей управлял рыбиной, что конем, то ослабляя, то отпуская лесу и при этом не давая рыбине уходить к кусту ивы. Когда я подошел к Матвею, он улыбался. Его голубые глаза округлились, нос порозовел от избытка чувств. Обмотав лесу вокруг широкой ладони, Матвей командовал:

— Сюда, вот так! Ближе, еще ближе… Вот так… Чуточки поправее… Вот так… — И подтягивал лесу к береговой отмели, но рыбина часто его команду не слушала, а норовила уйти вглубь.

Видно было, что попала подходящая рыбина. То она вставала на дно и лежала, что камень, — ни сдвинешь, ни спихнешь, то начинала круто носиться вправо и влево, прыгала, брызгаясь водой, потом утаскивала лесу в глубину, стараясь обмануть рыбака, но и рыбак был хитер. Он, как видно, знал все рыбьи повадки и управлял ею по своему желанию.

— Гуляй, милая, гуляй. Крути, только в кусты не вороти, — приговаривал Матвей и все с улыбочкой.

И, видно, настала пора — Матвей вспомнил про сачок.

— Дай-кась сачок, под голову норови, рыбина уходилась!

Я как ни старался подвести сачок под голову рыбине, но у меня не получалось. Матвей ругался на чем свет стоит. Кричал на меня:

— Разухабистый рыболов, беги за другим саком! Видишь, ежели зрячий, — рыбинская голова в этот сак не помещается.

А когда я принес Матвеев сак, то Матвей очень ловко и аккуратно оседлал рыбину и осторожно вытащил ее вместе с саком на берег. Рыбина была больших размеров. По черной полосе, идущей по всему хребту от головы к хвосту, я догадался, что это и есть матерый онежский судак. Матвей же, радуясь, закричал:

— Вот он, наш судачок онежский! Ну, кто следующий?

Лесная урема приняла голос Матвея и понесла его через буераки, по фарватеру, по лугам нескошенным, по полям несжатым, а утренняя заря только еще начиналась. Она заметалась на небосклоне заревом пожара и охватила весь восточный склон неба. Воздух потеплел, порозовел, и над рекой встала утренняя дымка, сизая, неосязаемая. Кругом уже слышится разбуженный зарей песенный говор, а ольшаник все шумит и шумит — тихо, отдавая еще неясный, сдержанный шепот ночи светлому дню. Каждый звук на утренней заре бежит, бежит, куда-то торопится и остановиться никак не может.