В постели с бандитом

Глава 19

Мансур

Тамила бесит.

Просто, сука, бесит.

Не визжит, не ноет, под ногами не путается. Исчезает так, будто её нет. Дом здоровый, хватает пространства, и всё равно — я знаю, что она где-то рядом.

И от этого будто под кожей загорается зуд, не дающий покоя.

Пиздец, как бесит.

Иногда ловлю себя на том, что специально выбираю маршруты в доме, чтобы с ней не пересекаться.

Настолько, что обхожу кухню через служебный коридор, как ёбаный слуга. Барин в собственном доме прячется от девки, которую сам сюда притащил.

Но даже это не спасает.

Гудит в крови. Чёртова девчонка. Как мина под кожей. Тянет к ней. Жжёт внутри, зудит, сводит.

Сука, думал, закрою гештальт — и всё. Нашёл, забрал, получил. Дальше по накатанной: держу под рукой, слежу, чтобы не вякала. И постепенно отпустит.

Не отпустило.

Только сильнее стало.

Иногда хочется схватить её за шею и тряхнуть. Чтобы рот прикусила.

Чтобы перестала мелькать на краю зрения, чтобы не пахла так — сладко, наивно, как девочка, у которой под кожей горит то, что должно было принадлежать мне.

Мне, блядь, а не этим двум годам свободы, которых я ей не давал. Не разрешал.

Хорошо, что дел дохера. Пашу как проклятый. Фонды. Переговоры. Махинации, которые нельзя доверить никому. Люди, которых вербую. Враги, которых вычисляю.

Почти не бываю дома. Возвращаюсь — только поспать. Иногда даже ночую в офисе, в апартаментах над залом.

Потому что знаю: если останусь, если снова её увижу — сорвусь. А мне пока нельзя. Ещё не время.

Я наливаю себе воды. Пью большими глотками — чтобы заглушить жар внутри. Потому что мысли опять уводят не туда. Опять к ней.

Подхожу к камину. Тот уже разожжён. Слишком тепло, даже жарко, но я всё равно стою близко. Смотрю в огонь.

Прикрываю глаза. И будто в голове — гудок тепловоза. Глухо, гулко, с нарастающим давлением.

Не просто гудит — давит изнутри, будто череп сдавливают тисками. Третий день на трёх часах сна. Спарринги. Совещания. Переговоры. Проверки объектов. И снова, сука, спарринги.

Лишь бы не сорваться. Лишь бы держать себя в кулаке.

Когда жил в той чертовой дыре под названием клиника, лежал на койке и плевался собственной болью — пообещал себе. Всё. Хватит.

Больше никакой вседозволенности. Никакой разболтанности. Никаких веществ, размывающих мозги.

Я был тем, кто прожигал жизнь. Прожигал тела, судьбы, бабки. И себя.

Теперь — нет.

Теперь я холод. Я структура. Я контроль.

Но, сука… Эта девчонка — как заноза в мозгу.

Даже не делает ничего. Просто… Есть. В доме. В пространстве. В воздухе. В тишине. В ебучем эхо в коридоре.

Я могу не видеть её сутками, и всё равно — она в моей крови. Живёт там. Как вирус, которому плевать на иммунитет.

— Мансур? — раздаётся её голос.

Я разворачиваюсь. Охереваю. Потому что она впервые сама нашла меня.

Тамила стоит в дверях, как непрошенный гость. В глазах — неуверенность, но губы поджаты, плечи выпрямлены.

Девчонка обычно прячется. Молчит. Умная. Понимает, где находится, с кем. Не нарывается.

— Потерялась? — я делаю глоток воды. — Или осмелела?

— Осмелела, — отвечает она с дрожью. — Я… О, ты камин разжёг?

— Да.

— Ну, это мило. Вообще, у тебя здесь очень красиво. И…

— Манипуляции — это не твоё. Ближе к делу.

Поджимает губы, краснея из-за того, что поймал её на манипуляции.

Хорошо краснеет, сука. Прямо как надо. Натурально, по-женски. Грех не оценить.

— Да, прости, — она заламывает пальцы. — Я просто… Я думала… Я хотела с тобой договориться.

— Мы уже.

Я тянусь за пачкой сигарет на каминной полке. Щёлкаю зажигалкой. Вдох. Дым ложится в лёгкие, как старый друг.

— Я помню, — кивает. — Но… Слушай, я знаю, что ты откажешь. Но мне нужно попробовать. Возможно… Возможно, мы как-то могли бы договориться о выходном?

Я выдыхаю медленно. Что за хуйня? Будто мы, блядь, в офисе. Словно я — её начальник, а она — ассистентка, просит отгул на свадьбу сестры.

Не догоняю. И от этого внутри начинается движение. Тяжёлое. Медленное. Как разогревающийся котёл.

А потом — закипает. Грудную клетку будто раздувает от гнева.

— Сбежать решила? — цежу сквозь зубы.

— Нет! — вскрикивает. Делает шаг ко мне. — Нет, не так! Я просто… Мне нужно время для себя. Я понимаю, как это звучит! Хочешь, с жучком пойду? Ну, будешь отслеживать.

— Если тебе куда-то нужно — пойдёшь в сопровождении моих людей.

— Нет! Это не… Это касается не меня. А моих родных, и… Мне очень нужно их увидеть. Невероятно. Я соскучилась и…

Она отворачивается от меня. Её нижняя губа подрагивает, выпячиваясь вперёд.

На глазах блестит влага, но девчонка быстро мотает головой, стараясь справиться с эмоциями.

Тело её трясёт еле заметно. Считываю всё. Каждую чёрточку, каждый изгиб.

Кого, сука, она так хочет увидеть?

Меня выносит. Словно кто-то вставил в грудь раскалённый лом. Ревность? Злость? Паранойя?

Да всё сразу. Я не делю на эмоции. Я их глотаю, я из них строю себя.

А сейчас — хочу знать. Кто. Это. И насколько сильно он ей дорог.

Потому что, если она по-настоящему соскучилась по кому-то — значит, кто-то, кроме меня, живёт у неё под кожей.

А это, милая, проблема.

Очень, сука, большая проблема.

— Забудь, — мотает головой. — Глупый вопрос.

— Кого ты хочешь увидеть? — рявкую. — М? Что за мужик?

— Да не мужчина! Просто семья. Я очень скучала. И я обещала приехать, а теперь опаздываю и… Они просто будут волноваться, понимаешь? Но забудь, правда. Это был глупый вопрос. О, а это что?

Она выдыхает и подскакивает к столику у дивана. На нём — бумаги. Старые. Те, что я откладывал, чтобы сжечь к хуям.

Я не двигаюсь. Пусть. Там нет ничего важного. Она бросает взгляд на меня, нерешительный, но, не получив окрика, тянется к бумагам.

Мне похер. Половина — мусор, половина — остатки прошлого, которые давно пора было выбросить.

Старые акты, пара контрактов с давно закрытыми фирмами, счета и…

Блядь.

— Это детский рисунок? — Тамила выдыхает, сжимая листик. — Ох, красиво. Это…

— Не твоё дело, — отрезаю.

В горле — горечь. Сука, блядь. Сам забыл и позволить туда полезть. Но гнев от этого не гаснет.

Какого хера я это оставил? Какого хуя она опять влезла, куда не звали?

И почему, сука, именно она вечно находит то, что не должен видеть никто?

Грудь сдавливает. Хочется выбить у неё из рук этот лист. Разорвать. Не просто бумагу — саму возможность, что она, блядь, увидела.

Ту часть, которую я похоронил. Которую лучше не вскрывать.

Тамила смотрит на меня растерянно, сжимая этот, мать его, детский рисунок.

— У тебя есть ребёнок? — неуверенно уточняет. — Я не знала.

Её пальцы скользят по кляксе в форме дракона, убогой и глупо милой.

— Больше нет, — вырываю у неё из рук лист.

Она охает, отшатывается. Спина выгибается, руки сжимаются у груди. Глаза распахнуты, ресницы дрожат.

Смотрит, как будто я только что выбил у неё землю из-под ног.

— Блядь, — цежу, глядя на бумагу. — Не умер. Просто не моя оказалась.

— Это как?

— Это причина, по которой сдать отца в обмен на тебя было очень просто.

Головой качаю. Подхожу к камину. Курю. Затяжка, дым режет горло. Бумага в руке — почти невесомая. И оттого ещё пиздец как весит.

Дракон. Нарисован детской рукой. Толстый зелёный фломастер. Синие облака.

Всё внутри тянет. Нерв по нерву. Вспышками. Мелькает лицо, голос, смех, запах, привычка морщить носик.

Всё, что почти стало моим. Почти.

Почти — ключевое слово. Потому что когда сдал кровь на тест, когда встал перед фактом, что «не совпало», — словно челюсть отбили. Морально.

Рисунок сжечь надо.

На хуй.

Но не могу.

Стою, держу. Как трофей боли. Как доказательство. Как вырванный изнутри орган, который нельзя ни зашить, ни выкинуть.

— Расскажешь? — Тамила осторожно подходит ближе. — Если хочешь… Кажется, ты очень дорожишь рисунком.

— И с хера ли ты так решила? — зло бросаю, затягиваясь.

— Потому что ты вот-вот сломаешь сигарету пополам. А при этом так бережно держишь бумагу… Девочка была дорога тебе?

Всё внутри — кислота. Плещется, разбрызгивается по рёбрам, сжирает изнутри.

Вопросы Тамилы деребанят свежую рану. И, сука, делает это так, будто сама не понимает, насколько глубоко залезает.

Она не отстанет. Я уже понял это. Будет стоять, смотреть, хлопать этими своими глазами, как будто в сказку попала, и ждать, пока сам всё расскажу.

Сучка упрямая.

И почему-то именно ей хочется выложить.

— До клиники у меня было много связей, — произношу медленно. — Женщины, интриги, постели. Не считал. И вот недавно отец сообщил, что одна из девок залетела. И у меня есть дочь.

— Ох…

— Поэтому я и переехал в этот грёбаный город. Хотел быть ближе. Узнать. Заботиться. Попробовать быть человеком. Я знакомился. Пытался подружиться с её матерью. Маленькие шаги, знаешь? А потом, сука, выясняется — не моя. Не. Моя.

— Как? Почему тогда тебе сказали другое?

— Потому что её мать была с амнезией. Там сложная история, похер. А вот отец решил поиграть в бога. Втянуть меня в свои игры. Нахуй использовал. Подсунул мне историю, в которую я поверил. Знал, как меня зацепить.

Отец желал мести другому. А использовал меня. Пешкой меня сделал, блядь.

— Я хотел… — кривлюсь. — Я реально хотел быть для неё чем-то. Хотел вырасти. Хотел стать лучше. Для девочки, которую даже не знал.

А в итоге — остался с пустыми руками. С этим грёбаным рисунком.

И с ненавистью, которая теперь не знает, куда течь. Потому что отец мёртв. А я — жив. И всё ещё здесь. С этим адом внутри.

Я вздрагиваю, когда Тамила укладывает свою ладошку на мою руку. Мышцы сжимаются сами.

Тёплое прикосновение. Не липкое, не навязчивое. Просто есть. Сжимает. Мягко. Уверенно.

Подступает ближе. Заглядывает в глаза. Всем телом демонстрирует сострадание. Понимание.

— Вот только давай без ебучей жалости, — рычу, глядя в огонь.

— Я не жалею. Я сочувствую, — выдыхает. — Это разное. Получается… Ты любил ту девочку?

— Только еблан вроде моего отца не будет любить своего ребёнка. И да, мне хотелось, чтобы у меня был ребёнок. Кто-то… Вроде семьи. Мой человек. Я всю жизнь был один. Потому что никому нахуй не нужен был просто я. Нужны были мои деньги, влияние, моё имя. А дети… Дети любят просто так.

И отец всё разъебал. Как всегда.

Тамила молчит. Но её пальцы скользят по моему запястью. Осторожно. Легко.

Человеческое прикосновение, от которого всё в груди стягивает. Как будто жилу перерезали.

Она отводит взгляд. Смотрит в огонь. Губы дрожат. Опять эта дрожь. Щёки чуть покраснели. Глаза влажные, но держится.

— Что? — цежу. — Что за мысли у тебя в голове?

— Нет, ничего, — мотает головой. — Просто мои мысли. Ты прав. Дети любят не за что-то, а вопреки всему. Я не думала, что ты можешь быть семейным человеком.

— Могу. В своей манере.

— Конечно. Моя ошибка. Но… Наверное, было сложно. Так много сил потратить, готовиться стать отцом, чтобы забрать дочь и потом… Мне жаль.

Тамила чуть отходит. Но не сводит взгляда. Смотрит пристально. В упор. Словно чего-то ждёт.

Вот только я не понимаю, чего именно. Хуй знает, может, ждёт, что скажу что-то ещё. Что раскроюсь. Что дотяну до конца свою историю.

Не шарю. Не угадываю.

Меня это раздражает.

И заводит.

Медленно выгибаю бровь, давая ей понять — если хочешь спросить, спрашивай. Но она молчит.

Только отводит взгляд. Прикрывает глаза. Глубоко вдыхает.

Что, блядь, у тебя в голове, девочка?

Я затягиваюсь сигаретой. Никотин в лёгких — как выстрел. Резко, горячо. Выжигает всё лишнее. Гасит пожар на короткое время.

Выбрасываю сигарету в огонь. Залпом допиваю воду. Стакан со стуком опускаю на каминную полку. Туда же кладу рисунок.

Направляюсь в сторону девчонки. Она вздрагивает. Её плечи чуть сжимаются. Глаза поднимаются, встречаются с моими. И там — тревога.

Настороженный взгляд. Словно не знает, что будет дальше.

Мне это нравится. Да, блядь, пусть боится. Пусть помнит своё место.

— Мансур, я… — начинает она.

— Потом закончим разговор, — обрываю.

Притягиваю её к себе, сжимаю запястье, вторую ладонь врезаю в поясницу — и тяну на себя.

Секунда — и губы прижимаются к её.

Сука, я хотел это сделать с того самого момента, как зашёл в дом. Держался. А теперь — срывает.

Её губы горячие. Мягкие. Идиотски послушные, хотя дрожат. Целую жадно. Изголодавшись.

Жар в крови взрывается. Отдаёт в пах. Молнией. Хлёсткой, сладкой, злой.

Я сжимаю девчонку крепче. Почти впечатываю в себя. Пальцы сжимают её бедро.

Моя, блядь.