В постели с бандитом

Глава 26

Выбора у меня нет. Это осознание давит, как надгробная плита. Мансур не даст мне ничего решить.

Поэтому приходится смириться. Проглотить панику. Запихнуть назад крик, что лезет из горла.

Я вытираю лицо. Медленно. Пальцы дрожат. Веки опухли, щёки горят. Нос распух, как у простуженной.

Я заставляю себя встать. Собрать вещи сына, объяснить бабушке то, что нам придётся уехать.

Сам Демид эту новость принимает без интереса. Он уже привык к тому, что у нас частые разъезды.

А вот бабушка смотрит на меня с тревогой. Её взгляд изучает меня, а губы неодобрительно поджимаются.

— Всё хорошо, — улыбаюсь я сквозь слёзы. — Я позвоню скоро. Это временно.

— Не к добру это, Милка, — вздыхает она, выпрямляясь. — Этот мужчина…

— Он не обидит Демида. Никогда.

— Я за тебя волнуюсь.

— Не нужно. Я уже взрослая.

— Взрослая… — повторяет она. — Но кто о тебе волнуется, а? Даже ты сама себя не бережёшь. Мне приходится.

Я встаю. Обнимаю её. Крепко. Как будто в последний раз. Запоминаю тепло её плеча, её нежные поглаживания.

— Всё будет хорошо, — шепчу. — Я обещаю.

Она кивает, но я вижу, как её губы дрожат. Потом беру Демида. Он улыбается как ни в чём не бывало.

Маленькие ладошки обвивают меня за шею. Его тело тёплое. Родное. Такое живое, что у меня всё внутри сжимается.

Господи, как я по нему скучала. Как сходила с ума, не имея возможности быть рядом.

Я прижимаю его крепче. И выхожу из квартиры. На лестничной клетке холодно. Тело будто знает — дальше опасность.

Мансур не сводит с меня взгляда. Следит за каждым движением. От этого взгляда не теплеет.

Он не злой. Не угрожающий. Но он как прожектор — высвечивает всё. Мне кажется, он видит сквозь кожу. Видит страх. Усталость. Ломку внутри.

А потом его взгляд скользит по Демиду. И это — хуже. Потому что в этот момент у меня сжимается сердце.

Мансур не смотрит, как обычно. Не оценивающе. Не хищно. Он будто боится спугнуть.

Взгляд аккуратный. Как будто ребёнок — не просто живое существо, а что-то хрупкое. Бесценное.

Он быстро отводит глаза. Смотрит украдкой. Как будто сам не готов.

Я ловлю его в момент, когда он снова косится на Демида. И его лицо меняется.

Он всё тот же — высокий, тяжёлый, напряжённый. Скулы — острые, как лезвие.

Но глаза… В них появляется что-то новое. Растерянность. Мягкая. Человеческая. Как будто он сам не понимает, что чувствует.

В салоне машины — тишина. Такая глухая, что кажется, будто весь мир вымер.

Демид дремлет у меня на руках. Маленький, тёплый комочек. Его дыхание ровное, щёчка уткнулась в мой воротник.

Я глажу его по спинке, и в груди будто колет. Мансур за рулём. Молчит. Руки крепко сжаты на руле. Плечи напряжены. Не оборачивается.

Атмосфера — как перед бурей. Воздух натянутый. Каждое движение — как шаг по стеклу. Я не знаю, можно ли говорить. Спрашивать. Вздыхать.

Поэтому я сижу тихо. Замороженная. В скафандре из тревоги.

Время летит быстро. Не чувствую дороги, поворотов, даже взгляда из окна.

Когда мы оказываемся в особняке, первым делом я укладываю сына в кроватку. Демид сопит, причмокивая губами.

Я накрываю его, осторожно приглаживаю волосы. Сердце трещит внутри, как от затяжного удара.

Заставляю себя спуститься в кабинет Мансура. Он ждёт меня, и нам нужно поговорить.

Но я чувствую себя так, словно мне просто озвучат приговор.

Мансур сидит в кресле, покачивает бокал в пальцах. Там плещется прозрачная жидкость. Джин? Водка?

Мансуру пить нельзя! Но сейчас мне плевать.

Ужас выедает мышцы. Как кислота. Каждое движение — скованное. Плечи словно прибиты к шее.

Я иду через кабинет, и мне кажется — полы длиннее, чем были. Мансур не двигается. Только следит. Взгляд — тяжёлый, прожигающий.

Я подскакиваю к нему. Не думаю. Просто хватаю бокал.

— Что ты… — начинает Мансур, но я уже опрокидываю содержимое себе в рот.

Залпом. Морщусь заранее. Уже готова к ожогу, к горечи, к огню. Хоть что-то, что прожжёт моё волнение, этот липкий страх, этот зудящий ком в животе.

Мне нужно облегчение. Нужно, чтобы хоть на секунду стало не так страшно. Не так тошно. Не так безысходно.

Пусть алкоголь выжжет мне горло. Пусть затуманит мозг. Я согласна. Я умоляю.

Но… Ничего не происходит. Вообще. Ни вкуса. Ни боли. Ни жара. Просто…

— Вода? — выдыхаю я растерянно. — Обычная вода?

— Одна заноза мне мозги ебала тем, что мне нельзя бухать, — хмыкает он. — Зависимость и все дела.

— Да, но… Все эти дни ты пил просто воду?

— Да. Но если хочешь выпить — ты знаешь, где бар.

Я качаю головой. Медленно опускаюсь в кресло напротив. Спина словно не гнётся.

Только сейчас понимаю, насколько я ничего не знала о нём. Ошибалась даже в таких мелочах.

— Почему не сказал? — шепчу.

— А ты мне о сыне почему не сказала? — цедит он.

— Потому что я боялась, что ты заберёшь его. Я всё могу пережить. Я очень сильная, Мансур! Правда, выдержу. Но его… Если с Демидом что-то случится… Я ведь этого не переживу.

— С ним ничего не случится. Я обещал тебе защиту в любом случае. Но, блядь, защищать было бы проще, если бы я знал кого!

— Мне жаль.

— Не жаль. Ты вообще не знаешь, что такое не врать, да?

Я поджимаю губы. Сердце колотится, как пойманная птица. Но я замечаю: он не говорит это со злобой. Без нажима. Без крика.

Мансур чуть усмехается, качая головой. И я понимаю, что это не был упрёк всерьёз.

И словно что-то лопается внутри. Напряжение стихает, понемногу отступает.

В груди становится легче. Ненамного, но достаточно, чтобы вдохнуть полной грудью.

Я поджимаю к себе ноги. Обнимаю колени, упираясь в них подбородок. Стараюсь сжаться, словно это поможет.

Я слежу за Мансуром. За каждым его движением. Я не знаю, чего ждать

— Мой? — спрашивает он резко.

— Твой, — выдыхаю, понимая, что врать больше нет смысла. — Я узнала после… Когда уже сбежала.

— После предательства. Называй всё своими именами.

— Да. Послушай. Когда я заманила тебя в тот кабинет… Я не знала, что именно планирует твой отец. Он сказал, что ты сорвался. Что ты вышел из-под контроля. Я не понимала. Я…

— Ты уже говорила.

— Нет! Выслушай меня!

Это не крик. Это мольба. Срывающаяся, сдавленная. Больше нет злости. Только желание объяснить. Рассказать всё. Дотянуться.

Я не жду прощения. И не прошу. Я знаю, что он не простит. Но мне больше невыносимо носить в себе всё это.

Я чертовски устала от тайн. От паутины, которую сама же сплела, думая, что так будет лучше.

— Я до ужаса боялась, что ты сорвался, — шепчу. — Я думала, будет просто стандартная проверка. Я не думала, что твой отец… Что он возьмёт у тебя кровь для подставы.

— Но ты поняла это когда? — бросает, закуривая.

— Когда на тебя напали в том кабинете… А ты пообещал мне месть. Когда ты говорил, что отплатишь за подставу… Я уже тогда поняла. Очень быстро. Особенно когда через пару часов тебя выпустили из клиники. Я только не знала, зачем ему кровь, но…

— Он подкинул её на место преступления. Там, где были замешаны разные кланы. Отец сделал так, чтобы в случае чего — в резне винили меня. Это смертный приговор.

Я ахаю. Тихо. Но внутри этот звук — крик. Настоящий. Разрывающий.

Я не верю. Не укладывается. Нет, я знаю, что этот человек — чудовище. Но чтобы так… Холодно. Просчитано. На смерть подставить собственного сына.

А я в этом помогла…

— Я испугалась тогда, — выдыхаю, облизывая пересохшие губы. Они горят от напряжения. — Ты звучал страшно. И я понимала, что не простишь. А твой отец… Он рассказал, каким ты можешь быть.

— Он не лгал, — кивает Мансур.

— И я сбежала. Спряталась. Мне было так страшно и одиноко… И я хотела… Я правда хотела сама прийти к тебе! Готова была к плате. Я думала, что лучше так. Сразу. Чем жить вечно в страхе.

— Ты упоминала это. Но не сказала, почему передумала. Блядь. Из-за…

— Из-за Демида, да. Я готова была сдаться… А потом узнала, что беременна. И всё изменилось.

Воспоминания пронзают, как иглы. Это было утро. Я стояла в крошечной туалетной комнате в дешёвой кафешкой на трассе.

Руки дрожали. Пластиковый тестовый стик торчал из моей ладони, как нож.

Две полоски.

Я смотрела на них, не моргая. Будто от этого что-то могло измениться. Я не знала, плакать или смеяться.

Это был не страх. Это было что-то большее. Ужас? Оцепенение?

Я тогда поклялась, что вытащу своего малыша. Во что бы то ни стало. Что не дам забрать. Что не отдам. Никому.

— Я поэтому и связалась с Игорем, — выдавливаю. — Мне нужны были деньги на ребёнка. А в бегах я не могла заработать нормально.

— Бля, — качает головой. — Я должен был понять ещё по твоему шраму, что ты родила.

— Какому? О. Нет. Мне действительно удаляли аппендикс. Где-то через полгода после родов. Я не… Это не шрам от беременности.

— Хм.

Мансур медленно поднимается из кресла. Я напрягаюсь. Слежу за каждым его движением. Как будто тело само переходит в режим тревоги.

Мужчина подходит к мини-бару. Спокойно открывает дверцу. Достаёт графин с водой, наливает в свой бокал. Потом — во второй.

Я улыбаюсь, а в груди всё подрагивает от этого лёгкого жеста забота. Мелочь, но очень важная для меня.

Но к моему удивлению Мансур не отдаёт второй бокал. Он усаживается на диван.

— Иди сюда, — говорит просто. Указывает подбородком. — Давай, Тамила. Пересаживайся. Сейчас.

Мурашки бегут по коже. Я вздыхаю. Тихо. Почти неслышно. И подчиняюсь.

Сорить сейчас бессмысленно. Мансур не в том состоянии, где мои слова что-то изменят.

Я поднимаюсь, переступаю через край ковра и пересаживаюсь к нему на диван.

Медленно, почти осторожно. Как будто боюсь потревожить невидимую грань между нами.

Я забираю у мужчины бокал. Касаюсь его пальцев на долю секунды — и сердце резко дёргается. А потом Мансур притягивает меня.

Я врезаюсь боком в его тело. Плотно. Он — тёплый. Массивный. Сильный. И почему-то не страшный.

Его ладонь оказывается на моей талии. Большая, уверенная. Пальцы медленно скользят по ткани, едва-едва касаясь.

Трепет разливается по коже. Как будто внутри включился ток. Слабый, но непрерывный. Щекочет, пугает, ласкает. Всё вместе.

Я боюсь его. И при этом укладываю голову ему на плечо.

Словно весь этот день был штормом, а он — единственное твёрдое, что ещё держит меня.

— Какого хуя ты мне не сказала сразу? — рвано выдыхает Мансур. — Дохрена всего можно было бы избежать, если бы ты просто призналась.

— Я не могла… — шепчу. — Твой отец…

— Старый ублюдок знал об этом?!

— Нет! Никто не знал очень долго. Даже мои родители до сих пор не знают. Просто… Я видела, какой он жестокий. И видела, каким жестоким бывал ты. И я не хотела такой судьбы для своего ребёнка.

Слова срываются тяжело. Словно горло сжимает ремень, а я всё равно выталкиваю сквозь этот удушающий зажим то, что столько времени держала внутри.

Годами. Сглатывала, прятала, хоронила под кожей.

— Я не хотела, чтобы моего сына воспитывали жестокие люди, — продолжаю я. — Боялась того, что он будет таким же, как и…

— Как и мы? — цедит Мансур. — Справедливо. Но, выросши с моим отцом… Я бы никогда не дал подобной жизни сыну. Я бы разъебался нахуй, но дал ему нормальную жизнь.

Я закрываю глаза. Глубоко вдыхаю. Становится легче. Не сразу. Не резко. Но словно со спины снимают старую, тяжёлую шинель, промокшую от страха.

— Я этого не знала… — шепчу. — Но это был мой второй страх. Что, узнав о ребёнке, ты решишь его забрать. И я… Я ведь бы ничего не могла поделать, понимаешь? У меня не было ни защиты, ни связей. Я так боялась…

Ладонь Мансура медленно скользит по моей талии. Плавно. Уверенно. Не на притяжение — на спокойствие.

Мансур прижимает меня ближе. Крепко. Настолько крепко, что моё дыхание замирает на секунду.

Я таю. Словно всё напряжение — выжгли. Как будто внутри был ком, и он, наконец, исчез.

Мансур каким-то образом разрывает мои страхи, возвращая телу непривычный покой.

— Рядом со мной, — говорит он глухо. — Тебе больше нечего бояться. Считай, все твои страхи закончились. Я больше не позволю ничему плохому случиться с тобой.