В постели с бандитом

Глава 28

Я не дышу. Кажется, с каждой минутой в груди скапливается что-то щемящее, дрожащее, невыносимо трогательное.

То, к чему я не была готова. Не могла быть готова.

Но вот он — Мансур. Сидит прямо на полу в этом своём безупречном костюме, который, кажется, стоил больше, чем моя жизнь в прошлом.

А Демид тем временем устраивает на его груди художественную галерею из розового и голубого фломастера. Творит, как умеет.

Сын размахивает руками, хихикает, снова ползёт за кубиками. И обратно. И снова поверх Мансура, как по батуту.

Мансур даже не шелохнётся. Только чуть наклоняет голову, чтобы не смазать очередной каракуль на подбородке.

Я застываю у стены. Прикусываю губу, едва не до крови. Потому что то, что я вижу — не укладывается в голове.

Мансур, оказывается, умеет быть прекрасным отцом. Всё объясняет, терпеливо помогает.

Мужчина даёт сыну рулить игрушкой по своей ноге — и не дёргается, когда колёсики оставляют след

Я не знала, что так бывает. Что этот мужчина, этот зверь в костюме с оружием под пиджаком, может держать на руках ребёнка с такой нежностью?

Что он не только умеет не причинить вреда — но и быть опорой? Быть тем, кто смотрит с вниманием, с фокусом, с настоящим интересом.

Я не знала, что у моего сына может быть такой отец.

Грудь сдавливает, будто лента затягивается вокруг рёбер. И вместе с этим — как будто тает лёд внутри. По капле. По миллиметру.

— Мама! — взвизгивает Демид, и сердце у меня делает сальто.

Я даже не замечаю, как улыбаюсь, как тепло вспыхивает по щекам, как всё внутри становится жидким, тёплым, липким от любви.

Сын бежит ко мне — топочет своими маленькими ножками, чуть перекачиваясь с боку на бок, будто пингвинчик.

Я опускаюсь на корточки, раскидываю руки — и через секунду он в них. Обнимает, прижимается, хихикает, а я сжимаю его крепко-крепко.

Я зарываюсь лицом в его волосы, утыкаюсь носом в щёку, целую-целую-целую. Не могу насытиться.

Как будто всё это время жила без кислорода, а сейчас — наконец могу дышать.

Я не была рядом всегда. Я знаю. Я спасала, прятала, бежала. И каждый шаг от него — был шагом ради него. Но всё равно…

Всё равно он иногда рос без меня. Без маминых сказок каждую ночь.

Но теперь у меня есть время всё исправить. Мне больше не нужно бежать.

Я поднимаю Демида на руки, он визжит, закидывает голову назад, хлопает ладошками по моим плечам.

— Пошли к папе, — говорю ему тихо.

— Дя! — радостно пищит он.

— Не таскай, — цедит Мансур, глядя, как я усаживаюсь рядом, не выпуская сына из рук. — Тяжёлый, Тамила.

— Лёгкий. Да, малыш?

— Дя!

— Видишь? Два голоса против одного.

— Потому что он вообще не шарит суть вопроса.

Я пожимаю плечами, наблюдая за ним. Мансур снова скалится — показательно, через силу, с этой своей вечной ухмылкой волка.

Он не стал мягким. Не стал добрым мишкой с плюшевой душой, как в сказках. И вряд ли когда-то станет. Это же Мансур.

Жёсткий. Суровый. Упрямый как бетонная плита. Его взгляд режет. Его голос — приказы. Его руки — оружие.

Но, чёрт побери, он умеет быть другим.

Не всегда. Не для всех. Но иногда — для нас. Для меня. Для Демида.

Он может быть внимательным. Настолько, что хочется сжаться в комочек от этого внезапного тепла.

Он может быть заботливым до абсурда. Так, что от его поступков хочется рыдать от счастья.

Он отправил своих охранников — здоровенных, угрюмых — на чёртовы курсы нянь. Чтобы знали, как правильно держать ложку.

И подобрал нормальных нянь через агентство. Не одну — несколько, чтобы был выбор.

Но не допустил ни одну, пока не проверил каждую досконально. Три этапа собеседований. Психологические тесты.

Мансур помешан на безопасности. До маниакальности. И, может, раньше это злило. Бесило. Давило. Но сейчас я на это смотрю по-другому.

— Вот, — Демид протягивает мне два кубика, потерев кулачком сонные глаза. — Туда.

— Вот так? — я аккуратно ставлю один на другой, ловя равновесие башни.

— Дя. Молодетьсь.

— Спасибо, милый.

Он зевает. Щёки уже раскраснелись, реснички чуть склеились, пальцы становятся вялыми.

Я подхватываю сына на руки. Он привычно обвивает мои плечи, прижимается носом к шее.

— Сейчас, мой хороший, сейчас. Всё, мамочка рядом. Тихо-тихо…

Я укладываю его в постель. Одеяло с машинками, любимая игрушка — мятого жёлтого зайца — оказывается под боком.

Демид тянется к нему, и я помогая, вкладываю лапку в ладошку сына.

Я глажу по голове, поправляю прядь. Целую в висок. Смотрю, как подрагивают веки, как крошечный кулачок прижимается к щеке.

Я чувствую взгляд. Мансур. Он стоит рядом. Не вмешивается. Просто смотрит. Внимательно. Почти бережно.

И внутри становится тепло. До мурашек. До щемоты. До того самого странного восторга, когда на тебя не просто смотрят — а видят.

Когда сын засыпает, мы выходим из детской. Одной из. Потому что вещей столько, что они не влезли бы в одну комнату.

Но я не могу и не хочу жаловаться. Потому что в этом доме есть нечто, от чего мне хочется плакать.

Целая комната — только для меня. Настоящая мастерская. Светлая, просторная. Там мольберт. Шкафы с красками. Белые стены, на которые можно лепить эскиз

Это не просто комната. Это жест. Поступок. Обещание.

И, возможно, я никогда не скажу этого вслух. Но внутри меня разрастается ощущение, которое я не могу заглушить.

Мы спускаемся в гостиную. Мансур первым устраивается на диване — вольно, как всегда, с этим своим ленивым хищным видом.

А потом протягивает руку и тянет меня к себе. Я устраиваюсь сверху на нём, колени по обе стороны от его бёдер.

И чувствую, как его руки сразу забираются под подол моего сарафана.

— Что ты делаешь? — хмыкаю я. — Люди…

— Ты прекрасно знаешь, что никто сюда не войдёт, — отрезает он, глядя в упор. — Без моего разрешения.

— Ну всё равно… Демид…

— Он спит. В чём дело, Тамила? Не хочешь со мной трахаться?

— Не знаю как.

Признание падает между нами тяжёлым камнем. Я отвожу взгляд. Щёки горят. Сердце колотится, как у пойманной птицы.

Я не знаю, почему это так сложно. Но это правда. Я не знаю.

— Забыла как? — Мансур усмехается. Я чувствую, как мышцы подо мной напрягаются. — Я могу рассказать. Берёшь член…

— Мансур! Я не это имела в виду.

— Я знаю. Но пояснений, кажется, не дождусь.

Щёки пылают. Становится жарко. Так стыдно, будто я стою на сцене голой. Я сжимаю пальцы в его рубашке. Опускаю лоб ему на плечо.

Это глупо. Это стыдно. Я взрослая женщина. Мать. А сейчас веду себя, как девочка на первом свидании. Только хуже.

Потому что слишком много за плечами. Потому что это — Мансур. Мужчина, который мог бы потребовать. Продавить. Забрать.

Но он не делает этого. Он просто ждёт. И от этого становится ещё тяжелее.

Потому что рядом с ним я не могу быть равнодушной. Не могу играть. Не могу спрятаться за маску. Он её давно сорвал.

Я чуть ёрзаю на его коленях, будто пытаясь найти устойчивость — не физическую, а внутреннюю.

— Раньше всё было иначе, — произношу, стараясь не дрожать. — Ты ненавидел меня. Я тебя боялась. А сейчас я не понимаю, что между нами.

— Всё просто, — цокает он языком, как будто я задала глупый вопрос. — Ты — моя. Я не планирую отпускать тебя. И есть у меня ощущение, что ты и не особо хочешь сбежать.

— Да, но… Твоя как кто?