В постели с бандитом

Глава 24

Мансур

Тамила

Ужас разрывает меня изнутри. Ноги подкашиваются, грудь сжимается. Я не дышу — я захлёбываюсь воздухом.

Как он нашёл? Как?

Паника захлёстывает с головой. Горячая. Вязкая. Не дающая думать.

Я делала всё правильно! Я сменила маршруты, одежду! Я вела себя, как тень, как пыль, как никто.

Я сама его привела к семье. Своими руками.

— Окно! — шепчет бабушка, хватая меня за руку. — Ты же специально выбирала квартиру низко… Ты сможешь выбраться, Милка!

Я киваю. Автоматически. Неосознанно. Но я почти не слышу её. Мои уши заложило. Как в вакууме. Как под водой.

Я не выберусь. Он наверняка поставил охрану. Он всегда всё рассчитывает. Он продумал каждый шаг.

А если даже нет… Если вдруг я успею выпрыгнуть, убежать, исчезнуть — они останутся. Мои. Самые дорогие.

И тогда весь этот побег потеряет смысл.

Я сжимаюсь, как пружина. Дыхание рвётся, плечи ходят вверх-вниз. Хочется завыть, закричать, ударить себя, вернуть время назад.

Мне так страшно, что хочется исчезнуть. Просто стать воздухом. В груди жжёт, как будто проглотила уголь.

Я обхватываю себя руками — словно это может удержать от того, что рвётся наружу.

И теперь остаётся только глотать эту горечь. Принимать, что я не могу ничего исправить. Поздно.

— Идите в спальню, — говорю я, стараясь держать голос. — И не выходите, пока я не попрошу. Закройтесь.

— У нас нет замков здесь… — бабушка смотрит на меня, вздыхая. Но взгляд у неё такой будто она уже прощается.

— Чёрт. Тогда просто… Просто сидите там. Тихо. Я его уведу. Я что-то придумаю. Главное — не выходите. Пожалуйста. Просто будьте в безопасности.

Она не отвечает. Только смотрит. Долго. Испуганно. Как будто в последний раз.

Мне от этого взгляда хочется свернуться на полу и выть.

Бабушка уходит. Медленно. В дальнюю комнату. Прикрывает дверь.

Я остаюсь одна. Задерживаю дыхание, пока в лёгких не начинает жечь.

И тогда я делаю шаг. Открываю дверь.

Мансур

Грудь подминает ненависть. Она расползается, холодная и шершавая, по связкам, по мышцам, по кончикам пальцев.

Мне жарко. Хочется разорвать. Хочется вжать лицо в ладони, почувствовать треск её стыда.

Мне зудит всё. Кожа под воротником. Шевеление мышц рук. Глотка. Меня разламывает, херачит внутри.

Кровь бурлит, расплёскивая кислоту по внутренностям. Всё натягивается в ожидании мести.

Я заношу руку для нового удара. И в этот момент дверь распахивается.

На пороге — Тамила. Дрожит. Глаза — огромные, губы сжаты. Пытается укутаться в безразмерную толстовку.

Моё раздражение вспыхивает как бензин. Какого хуя она сбежала, чтобы потом стоять и дрожать?

Я приближаюсь. Я вижу, как она вздрагивает, как взгляд бегает, как губы открываются в мимолётной, невнятной мольбе.

— Я выхожу, — хрипит она. — Всё, возвращаюсь с тобой…

— Хер там.

Я рявкаю, как зверь, наваливаюсь на неё всем телом. Не дам. Не позволю. Не поверю ни на слово.

Мои пальцы — как стальные клещи — вжимаются в её плечи. Я силой разворачиваю её и вталкиваю обратно в квартиру.

В этот захудалый коридор с облупленными стенами и сраной тряпкой у порога.

Она вваливается внутрь, теряя равновесие, а я захожу следом, шаг тяжёлый, глухой, как выстрел.

— Что ты делаешь?! — она охает, пячась. — Я же сказала, я не буду убегать. Ухожу и…

— Хочу посмотреть, какого хуя ты сюда сбежала, — рычу я.

— Нет! Погоди!

О, а вот и оно. Паника в глазах. Настоящая. Сырая. Болотная. И главное — не за себя. Она боится за что-то здесь.

Ярость распирает грудь. Рвёт сухожилия. Плечи горят. Хочется ломать. Топтать. Заставить признаться — не словами, телом.

Сердце херачит, как мотор под нитро. Челюсть сведена, язык прижат к нёбу. Я будто из стали, но внутри — яд. Плавящий.

Я наступаю. Она отступает, пятится назад, натыкаясь на стену, руки прижимает к груди.

— Отойди! — она в панике, почти плачет. — Прошу…

Хватаю её за локоть. Тяну за собой. Она пытается сопротивляться, но слабенько, без силы.

Я заталкиваю её на кухню. Оглядываюсь. Всё выискиваю. Я сканирую. Всё.

Зачем ты сюда сбежала, сука? Зачем всё бросила? Почему выбрала этот адрес?

Как же я её ненавижу. Как же она, блядь, достала.

Стоит тут, трясётся, глаза бегают, слова лепит — а у меня внутри всё гремит.

Вены гудят, будто в них не кровь, а кипящий свинец. Пальцы сжаты до хруста. Зубы — тоже.

Какая же ты, сука.

Я же, блядь, старался. Вытаскивал её на ебучую прогулку. Сдерживался, хотя каждая клетка внутри хотела прижать её к стене и сломать.

Готов был, мать его, весь магазин подарить — вон, бери, только будь рядом. Только не предавай.

А она?

Очередной нож. Ещё один, точно между рёбер. Сучка, как по учебнику. Мягко, нежно — и вот уже кровь.

— Кто ещё есть в квартире? — цежу.

— Никого! — всхлипывает она, срывается. — Давай уйдём. Ты… Ты сделаешь, что хочешь. Накажешь меня, и…

— Пиздеть ты так и не научилась.

И это, блядь, злит ещё сильнее. Не её страх. А вот это — манипуляция. Всё в ней бесит. Всё.

Этот дрожащий голос. Эти слёзы на краю ресниц. Эта покорность, блядь, наигранная. Эта попытка перекрыть разум еблём.

Ненависть бурлит. Её не унять. Она гремит в рёбрах, в горле, в груди. От неё болит кожа, ломит челюсть.

— Проверю сам, — бросаю.

— Нет! Стой!

Она выскакивает прямо передо мной, захлопывая дверь. Закрывает собой проход, вжимаясь в дерево.

Её лицо — плен эмоций. Глаза огромные, залитые страхом и слезой, брови сведены, как у животного, пойманного в капкан.

Губы — бледные, прикушены так, что на них видно белую полоску зубов. Плечи вздрагивают в рваных толчках.

Она смотрит прямо на меня — и в этом взгляде столько мольбы, что мне хочется одним жестом раздавить её упорство.

Ярость бьёт по лицу, проходит до кончиков пальцев и делает каждую клетку готовой к разрыву.

Меня тошнит от того, что она так легко вывернула ситуацию наизнанку: сначала дерзость побега, потом — слёзы у порога.

— Я тебя нахуй снесу с дороги, — рычу, нависая.

— Я виновата, — шепчет она. — Делай что хочешь. Наказывай. Я согласна. Но… Я соврала. Здесь моя семья. Не трогай их, пожалуйста. Давай просто уйдём. Как хочешь — заставь заплатить, но не нужно их трогать…

Её слова — как нож. Она сама подставляет меня под ответку: заставь заплатить.

Тамила всхлипывает. Губы дрожат, грудь ходуном. Руки тянутся к лицу, вытирают слёзы беспомощно.

Я стою над ней и ощущаю, как во мне возгорается новая, ещё более грязная ярость. Сука. Сама натворила, а теперь рыдает.

Что за шаблон у этих тварей? Сначала нож в спину, потом клятва покорности и слёзы как спасательный круг.

Это бесит.

Особенно то, что внутри что-то другое отзывается на её плач.

Где-то во мне, там, где обычно сидит железо моей жестокости, вдруг дёргается мускул, который помнит прикосновение старых, неразрешённых жалостей.

Это мерзко. Я подавляю это. Жёстко. Безжалостно. Жалость — это предатель: она размывает цель.

— Сопли утри, — рявкаю, голос срывается на металл. — Нехуй сырость разводить, если сама виновата.

— Виновата, — выдыхает она глухо. — Правда. Я… Что хочешь…

— Что хочу? — я усмехаюсь.

Звук получается хриплый, с надломом. Сдерживаюсь из последних сил.

Хватаю её за подбородок. Сильно. Пальцы впиваются в кожу, костяшки белеют, подушечки скользят по дрожащей челюсти.

Она замирает. Не дышит. Только смотрит. А у меня внутри будто две силы сталкиваются.

Первая — та, что жаждет разрушить. Вторая — холодная, рациональная, говорит «остановись».

— Что хочу? — повторяю зло, прищурившись.

Другой ладонью сжимаю её бедро, тяну на себя. Девчонка дрожит, но не сопротивляется. Прижимается к моему телу.

И это выбешивает всё сильнее. Пиздец как хочется что-то сломать. Херачит внутри, перемалывая органы.

— Да, — кивает она. — Что хочешь. Я не отказывалась от сделки, я просто…

— Ты просто нахуй её отменила, — отсекаю. — Сама. Своими руками. Больше никаких поблажек, Мили. Тебя ждёт ад.

Она кивает. Просто кивает. Как безвольная кукла на нитке. На каждое моё слово — кивок.

На каждую угрозу — ни тени страха, ни попытки оправдаться. Просто «да». Просто «как скажешь».

Сука.

Внутри меня всё вскипает. Так, что будто кожа изнутри лопается.

Какого хера она так спокойно принимает всё?!

Она не боится за себя ни на каплю. И, блядь, ведь понимает, что я сейчас на грани.

Один рывок — и я нахер её уничтожу. Заставлю поплатиться, переломаю всю её волю.

Но она готова. Принимает. Лишь бы защитить кого-то в этой квартире.

Ревность врезается под рёбра. Не та, банальная, что про «другого». А звериная. Дикая. Та, что вонзает когти в сердце и выворачивает наизнанку.

Кого ты, блядь, так защищаешь, а? За кого готова сдохнуть?

— Давай уйдём, — шепчет она опять.

— Уйдём, блядь, — рычу я. — После того как проверю здесь всё.

— Что мне нужно сделать? Я сделаю. Но…

Она обрывается, когда раздаётся неясный грохот в глубине квартире. Замирает испуганно.

Мой организм реагирует моментально. Вдох замирает. Зрачки расширяются. Мышцы ног уходят в стойку. Сердце не бьётся — оно считает удары, как секунды перед атакой.

— Нет, нельзя! — звучит старушечий голос.

Едва доносится чьё-то движение. Кто-то тихо подбирается к двери быстро.

Я делаю полшага вбок, выставляя плечо. Вес — на переднюю ногу. Свободной рукой готов отразить нападение.

Тамила белеет на глазах. Губы теряют цвет, плечи провисают, взгляд мечется.

Животный испуг. Не просто страх — паника. Её глаза становятся огромными, влажными.

Ладонь скользит к поясу, достаёт пистолет.

— Нет! — всхлипывает она, кидается вперёд, сжимает мою ладонь. — Не надо… Пожалуйста, не надо…

Похуй.

Похуй, что она чувствует.

Похуй, что она боится.

Похуй, что трясёт её, как на грани обморока.

Кого она прячет? Мужика? Того, с кем сбежала? Того, ради кого меня предала?

Я стискиваю ей плечо, планируя оттолкнуть нахер в сторону. Больше она меня не остановит.

Но тормозит другое. Голос из-за двери:

— Мамоцка? Ты там?

Детский, сука, голос.

Я замираю. Словно выстрелили в грудь и промазали по сердцу, но попали во всё остальное.

Внутри — разлом. Как будто мир взял и смялся. Скрутился, свернулся, перекрутился.

Детский. Блядь. Голос.

Секунду назад я был готов ломать. Выносить. Стрелять.

А теперь тормозная система работает, буквально вырубая возможность двигаться.

Тело всё ещё в боевом режиме. Но мозг — в ахуе. Я нихера не понимаю.

— Пожалуйста, не пугай его… — шепчет она, всхлипывает. — Он маленький…

— У тебя есть ребёнок? — почти шиплю от ярости.

— Мам! Я тебя сысал!

И тут меня вскидывает. Рвёт. Обжигает.

— Пожалуйста… — едва двигает губами она.

Я отпускаю её. Резко. Как будто обжёгся. Рука дрожит. Сердце бьёт в горло. Голова стучит.

У неё есть ребёнок.

Мозг просто не справляется. Каждая мысль — как стекло. Хочется их разбить, но вместо этого — они режут изнутри.

— Я быстро, — шепчет она, глядя на меня снизу вверх. — Просто не трогай его.

— Я детей не трогаю, — отвечаю жёстко, чеканя. — Не моя цель.

— И не пугай… Убери оружие.

Я киваю. Пистолет — за спину, под рубашку. Металл холодный, словно напоминание, что я всё ещё не разобрался.

И, чёрт подери, не понимаю, как вообще разбираться с этим.

Смотрю на Тамилу. Она стоит, будто натянутая проволока. В каждом движении — напряжение.

Бросает на меня последний взгляд, и там зияет смирение. Сломанная решимость.

Она делает шаг, ещё один. Подходит к двери. Зажмуривается. А потом резко — движение ручки, распахивает.

— Мама! — детский визг.

— Привет, мой хороший.

Тамила нервно улыбается. Она уже на корточках, прижимает к себе этого пацана.

Мальчишка пухлый, щёки как яблоки. Светлые волосы взъерошены, глаза огромные, тянется к ней, как щенок, визжит, жмётся в шею.

Маленькие ручки цепляются за ткань кофты, ножки перебирают. Наверное, только начал ходить.

Полтора года? Может, чуть больше.

Он её. Это видно. Они дышат одинаково. Он — весь в ней. И эта картина…

Она не лезет в мою голову. Не садится туда, не попадает. Я, блядь, нихуя уже не понимаю.

Крышу рвёт. Сносит с концами, разрывая сознание. Выжигает любые мысли, заставляя давиться пеплом.

Внутри всё спутывается. Слова, ощущения, эмоции. Я не могу найти, какую именно эмоцию проживаю.

Злость? Ревность? Шок? Пустоту?

Не мигая, я слежу за Тамилой, пытаясь понять, что вообще за хуйня происходит. Как это возможно.

Девчонка натянуто смеётся, прижимая к себе пацана. Что-то ему рассказывает.

Я больше не чувствую ног. Внутри меня что-то встало — холодное, колючее, тяжёлое.

К нему она так рвалась? Поэтому сбежала? Блядь, у неё есть сын, к которому она спешила.

Ради него просила выходной. К нему хотела уйти. Всё это время, она стремилась к сыну.

Какого хуя она просто не сказала об этом? Я не больной ублюдок, который бы не пустил её к сыну!

То, что Тамила не рассказала, окончательно добивает. Раздувает ярость, заставляя её струиться по венам.

Гнев раздувается, давит, рвёт на куски. И единственное, что меня держит в узде — взгляд ребёнка.

— А кто? — мальчик указывает пальцем на меня. — Двув?

— Да, мой друг, — взволнованно кивает Тамила. — У нас... У нас очень серьёзный, важный разговор. Ты посидишь с бабушкой пока? Это очень важно. А потом я побуду с тобой.

— Не уевай.

— Не уеду, конечно нет. Просто несколько минут, Демид. Хорошо?

— Дя.

Тамила передаёт пацана старухе — та берёт ребёнка бережно, будто он фарфоровый, и уводит его вглубь квартиры.

Хлопает дверь. Тамила остаётся. И медленно поворачивается ко мне. Спиной вжимается в дверь кухни.

Она смотрит в пол, не рискуя поднять взгляд. Подрагивает, словно ждёт удара.

Ебать, моему у неё поучиться бы. Она умеет ебнуть сознание без особых попыток. Нахуй размазать.

— Мансур… — шепчет.

— Завали, — рявкаю. — Отвечать будешь только на мои вопросы. Поняла?

— Да.

— Чей это сын, Тамила?